Речной Князь (СИ) - "Afael" - Страница 14

Я круто развернулся и пошел к сараям.

Щукарь по-прежнему сидел на колоде, перебирая снасти. Едва я подошел ближе, старик поднял голову, поперхнулся несказанным словом и резко нахмурился. Видимо, у меня сейчас было такое лицо, с которым обычно молча идут убивать.

— Что стряслось, парень? — хрипло спросил он, отбрасывая канат.

— Беда, старик, — бросил я, остановившись в шаге от него. — Ладью порезали. Дыру разворотили топором. Паклю со смолой сперли. Идем.

Щукарь тяжело крякнул, оперся на колени и встал.

— Разбирайте без меня, — бросил он мужикам. — Скоро буду.

До стапеля шли молча. Старик тяжело ступал по земле, искоса поглядывая на меня. Он не задавал дурацких вопросов — речной волк уже всё понял, просто не хотел верить до последнего.

У борта ушкуя Щукарь долго сидел на корточках. Его мозолистые пальцы медленно, словно ощупывая рану, скользили по свежим сколам измочаленного дерева. Он поднял светлую щепку, растер ее между пальцами и сплюнул под ноги.

— Топором рубили, стервецы. Вкось, по живому, — выдавил старик. — Нарочно раскурочили. И припасы твои забрали?

— Всё подчистую.

Щукарь выпрямился, утирая ладони о грязные штаны. Его глаза потемнели.

— Волк.

— Он или его шавки. Один леший, — я не сводил взгляда с изуродованного борта.

— Паскуда… — Щукарь снова в сердцах сплюнул. — Свой же корабль дырявит, лишь бы тебя сжить со свету. Это уже не собачья грызня из-за кости, парень. Он войну на истребление начал.

— Знаю.

Старик впился в меня колючим взглядом. Мое спокойствие явно выбивало его из колеи. Он ждал мата, воплей или отчаяния смертника.

— И что делать думаешь? — спросил он, понизив голос. — Солнце-то не стоит. Дыра с две ладони стала. Паклей тут хоть обмажься — вымоет к лешему, края в щепу разбиты. Тут и твое железо не спасет. А если не успеешь залатать…

Он не договорил, но угроза повисла в воздухе. Атаман пообещал накормить мной раков, если ладья пустит воду. И он сдержит слово.

Я посмотрел на развороченную рану в борту, потом на свои скобы и клинья.

— Стягивать не будем, — отрезал я. — Скобы тут уже не помогут. Сделаем иначе.

Щукарь нахмурился:

— Иначе? Как?

Я присел на корточки, подобрал кусок угля и начал чертить прямо на плоском валуне.

— Ставим заглушку. Снаружи — доска, под нее — кусок просмоленной кожи. Прибьем скобами насквозь. Концы я загну изнутри на деревянные плашки, чтобы железо дуб не порвало. Снаружи это рану закроет, примет первый удар волны, но воду до конца не удержит.

Я жирно дорисовал вторую часть схемы.

— А изнутри я забью эту дыру горячей паклей. Поверх положу еще одну доску и вот ее я намертво расклиню, уперев клинья в ближайшую банку.

Я посмотрел старику в глаза:

— Понимаешь? Клинья будут постоянно давить на внутреннюю доску, спрессовывая паклю в камень. Чем сильнее вода будет давить снаружи, тем крепче встанет вся эта городьба.

Щукарь молчал, буравя взглядом чертеж. Его губы беззвучно шевелились — старый речной волк прикидывал и взвешивал в уме физику процесса.

— Леший тебя дери… — прошептал он наконец. — Хитро придумано. Отродясь такого не видывал. Но… — он снова впился глазами в угольные линии, — … должно сдюжить.

— Другого выхода нет, — хмуро ответил я.

Щукарь хлопнул себя по коленям:

— Добро. Что нужно для этой твоей… затеи?

— Две крепкие доски. Наружная — шире пробоины на ладонь с каждой стороны. Кусок просмоленной кожи на подложку. Пакля, кипящая смола, обрезки дуба под скобы и мужики — двое-трое, чтобы снаружи подержали.

Щукарь коротко кивнул:

— Доски найду. Кожа… старый тент есть, просмоленный. Паклю возьму, смолу в котле разогреем. А люди… — он глянул в сторону сараев, — Гнус пойдет. И еще пару парней кликну.

— Тогда быстрее. Солнце не ждет.

Старик быстро пошел к сараям, а я остался у ушкуя. Времени на долгие раздумья не было. План выстроился в голове четко: сначала наружный пластырь, быстро прошить скобами, пока мужики держат. Потом лезть внутрь, забивать паклю и ставить распорки.

Обязано сработать.

Щукарь вскоре вернулся. С ним шагали трое: Гнус и двое угрюмых мужиков. Они волокли доски, моток пакли, жесткий кусок тента и котелок, от которого несло едкой смолой.

— Принесли, — выдохнул Щукарь. — Командуй, Малёк.

— Сначала внешняя часть, — бросил я.

Мы работали слаженно и без лишнего трепа. Доску обтесали топором, чтобы перекрывала рваные края с запасом. Тент грубо обрезали ножом по форме доски. Кожа ляжет между деревом и бортом.

— Взяли! — скомандовал я Щукарю и мужикам. — Прижмите заплатку к борту снаружи. Ровно! Давите всем весом.

Мужики навалились грудью на доску, прижимая ее в скуле ладьи. Я схватил скобу и молот.

— Гнус, лезь внутрь! — гаркнул я. — Как конец скобы прошьет борт — подкладывай плашку и сразу загибай намертво!

— Понял! — Гнус перемахнул через планширь.

Я приставил острые ножки железа к заплатке, целясь в целое дерево по краям пробоины, и коротко замахнулся.

ДЗЫНЬ!

Железо со скрежетом впилось в доску. Дуб недовольно треснул.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Скоба прошила заплатку и борт насквозь.

— Загибай! — заорал я.

Изнутри ухнул молот Гнуса.

— Вторая!

— Готово!

Мы били в унисон. Я снаружи вгонял железо в дерево, Гнус изнутри намертво плющил концы. Вторая скоба. Третья. Четвертая. Звон стоял такой, что закладывало уши.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Наконец, четвертая скоба вросла в дуб по самую спинку.

— Отпускай! — крикнул я.

Мужики осторожно отстранились. Заплатка сидела как влитая, намертво пришитая железом к борту ушкуя. Рваной дыры больше не было.

— Заплатка сидит, — хрипло выдохнул я. — Теперь забиваем мясо.

Я перемахнул через борт внутрь ладьи, утягивая за собой тяжелый котелок. Воняющая гарью, кипящая смола плескалась на самом дне.

Я схватил моток пакли. Рвал жесткие пряди, топил их в черном вареве и вбивал в щель. Следом шло зубило, игравшее роль конопатки. Я яростно вколачивал смоляную набивку, спрессовывая её удар за ударом. Слой за слоем, снизу вверх, пока пробоина не превратилась в сплошной черный рубец.

— Гнус! Доску!

Сверху свесилась узкая, толстая дубовая плаха. Я перехватил её, наложил изнутри прямо поверх горячей смолой пакли. До ближайшей гребной банки — массивной поперечной скамьи — оставалось чуть больше пяди. Идеальный упор.

— Клинья давай. И кувалду!

Щукарь сунул мне через борт тяжелый молот и охапку выструганных мной дубовых клиньев.

Я приставил первый враспор между наложенной доской и банкой. Угол лег как влитой. Короткий замах.

БАМ!

Клин с хрустом вгрызся в щель. Внутренняя доска жалобно скрипнула, вминаясь в смоляную кашу.

БАМ! БАМ! БАМ!

Второй клин. Третий. Я вгонял их один за другим, распределяя чудовищный напор по всей длине пробоины. Дерево под ударами глухо стонало. Смола с тихим шипением выдавливалась по краям.

БАМ! БАМ! БАМ!

Плечо горело огнем, но я лупил наотмашь. Шестой, последний клин я вбил с такой звериной дурью, что молоток отскочил от намертво от вставшего дерева, едва не выбив мне зубы.

Всё. Городьба моя встала намертво.

Встречный упор сработал. Изнутри — раздавленная клиньями в камень смоляная пробка. Снаружи — прошитый скобами щит. Вода тут хода не найдет.

Я тяжело перевалился за борт и осел на землю, судорожно глотая ртом воздух. Щукарь и его мужики стояли рядом, молча глядя на меня.

— Готово, — выдохнул я, не поднимая головы. — Не сорвет.

Старик шагнул вплотную. Ощупал внешнюю заплатку, намертво стянутую железом, потом перегнулся через планширь, оценивая вбитую враспор древесину.

— Хитро, — глухо выдохнул Щукарь, разглядывая вбитые клинья. — Дюже хитро. Но сдюжит ли? Воду не пустит?

Я стер пот со лба, размазав по лицу угольную сажу.

— Река покажет. Другой проверки не бывает.

Старик мрачно кивнул: