Речной Князь (СИ) - "Afael" - Страница 19

Двадцать саженей. Пятнадцать. Десять. Нос челнока с влажным хрустом врезался в прибрежный песок.

Долговязый шумно выдохнул, бросил весло на дно и утер лоб. Он вспотел, но не загнался. Грудь его ровно ходила и руки не тряслись.

Я мысленно считал удары сердца, глядя на отстающего. Десять. Двадцать. Тридцать. Рыжий всё ещё болтался на воде, на одних жилах подгребая к берегу. Каждый замах давался ему с боем.

Спустя добрых полсотни ударов его скорлупка наконец ткнулась в отмель. Он вывалился на сушу кулем. Морда багровая, рубаху хоть выжимай.

Вся ватага молчала, заново оценивая чужака. Я стоял ровно, не позволяя себе ни ухмылки или победного оскала. Лицо держал каменным, но внутри растекалось удовлетворение. Я снова заставил их принять мою правду. Не языком чесал — делом вбил.

Бурилом молча оглядел обоих парней, шагнул вперед и встал между челноками.

— Ну, как сам? — бросил он Долговязому.

Тот кивнул, сглатывая слюну:

— Живой, атаман. Руки гудят, но терпимо. Хоть сейчас еще раз до вешки сбегаю, не вру.

Атаман перевел тяжелый взгляд на Рыжего:

— А ты чего скажешь?

Тот замотал головой, сплевывая вязкую слюну:

— Пупок развязался, атаман. Еще круг — и я бы там на воде помер. Не обессудь.

Бурилом сухо кивнул, принимая расклад без лишних эмоций. Шагнул к брошенным на песок веслам. Сгреб в ручищи мою кривулю, взвесил, провел ладонью по изгибу лопасти, проверяя слой и хватку. Потом поднял дедовский дрын Дубины. Сравнил вес.

Стая ждала, затаив дыхание.

Наконец Бурилом развернулся к плотнику:

— Тут и слепому всё ясно, Дубина. Щепка Малька воду режет злее, весит меньше, а в руке лежит сподручнее. Гребец на ней вдвое меньше сил сжег. Вся ватага видела.

Он выдержал паузу и припечатал жестко:

— Спор ты слил, но зубами скрежетать не время, такие ковши нам на стремнине ой как сгодятся. Теперь слушай мой сказ. Будем менять все весла на ушкуе. Оба борта. Если оставим твои дубины с одного края, а эти с другого — ладью юлой на течении закрутит. Значит, рубим всё заново. Щукарь! Сколько их там?

Старик тут же подал голос:

— Дюжина рабочих на ладью, атаман. Да пара запасных. Четырнадцать штук итого.

Бурилом кивнул, буравя взглядом побелевшего плотника:

— Четырнадцать штук. Срубишь их все по задумке Малька. Тютелька в тютельку. Чтоб каждое в руке играло, как это. Усек?

Дубина стоял молча, до зубовного скрипа стиснув челюсти. Пялился на мою кривулю, словно на чудо заморское. В его глазах билось глухое, нехотя признанное уважение старика к чужому ремеслу. Наконец он тяжело, как бык под ярмом, склонил голову:

— Твоя взяла, атаман. Срублю. Четырнадцать штук. Волосок к волоску.

Бурилом коротко хмыкнул и вперил в меня свой взгляд. Одобрение в нем мешалось с жестким прищуром:

— За пояс ты его заткнул, мастер. Весельники теперь под твоей рукой. Но вот что я спрошу… — Он шагнул ближе. — Сколько сроку надо на четырнадцать таких ковшей? Говори как есть.

Я быстро прикинул в уме расклад. Старик тесал одно весло почти от завтрака до полудня. У него под навесом крутятся двое подмастерьев. Если наладить работу по уму, разбить на потоки: одни мужики делают только грубую рубку топорами, другие доводят скобелем, а Дубина чисто ловит баланс и выводит лопасти… Плюс заложить время на отбраковку испорченного с непривычки дерева.

— Дней пять, — отрезал я. — Если дашь Дубине еще пару крепких парней из «черной кости» на черновую теску. Будем пускать стружку от зари до зари. Четыре дня на работу, пятый — на проверку и подгонку.

Атаман покачал головой:

— Пять дней — слишком долго. У меня есть дело, которое не ждет. Погода стоит, но это ненадолго. Нужно бить веслами воду, пока путь открыт.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и взгляд его потяжелел:

— Даю тебе три дня, мастер. До утренней росы четвертого дня ладья должна быть с новыми веслами и крепким рулем. Сдюжишь?

Три дня на четырнадцать штук. Почти пяток в день. Если спать по очереди, если выжать из мужиков все соки и не запороть ни одного бревна…

Пупок развяжется, но вытянем.

Я не отвел взгляда и коротко кивнул:

— Сдюжим. К рассвету четвертого всё будет на ушкуе.

Атаман оскалился:

— Добро. Дубина, твои подмастерья теперь ходят под ним. Щукарь, дай им еще двух парней потолковее, чтоб лес таскали и грубо тесали. Пусть хоть ночуют в стружке, но чтоб каждое весло пело в руках, как это. Если хоть одно на стремнине хрустнет или косым выйдет — с обоих живьем шкуру на барабаны спущу. Мы на кровь идем, а не девок по реке катать. Усекли?

— Усек, атаман, — ровно ответил я.

Бурилом круто развернулся и зашагал прочь, но на полпути тормознул. Бросил взгляд через плечо и процедил так, чтоб слышали только ближние:

— Башка у тебя варит, Малёк. Больно хорошо варит. Не знаю, из какой трявесины тебя к нам вынесло, но голый ум без мозолей — пшик. Поглядим, сдюжишь ли ты не только языком чесать, но и стружку пускать. Три дня. Время пошло.

Атаман скрылся за избами. Ватага нехотя расползалась по Гнезду. Мужики гудели, азартно переругиваясь и тыча пальцами в мою сторону. Кто-то косился с опаской, кто-то — с жадным интересом.

Только «белая кость» не издала ни звука.

Волк застыл поодаль, буравя меня немигающим взглядом. В его глазах больше не было спеси.

Он коротко кивнул своим черным мыслям. Словно зарубку на топорище поставил: «Этого — в расход». Резко развернулся и зашагал прочь. Его цепные псы молча двинули следом, но напоследок бугай с перебитым носом притормозил. Поймал мой взгляд и с нажимом провел грязным пальцем по своему горлу.

Ясно. Теперь бить будут исподтишка.

Я отвернулся от их спин и посмотрел на Дубину. Старый плотник всё так же нависал над своим дедовским веслом. Смотрел на него так, будто родной сын ему нож в спину всадил.

— Дубина. Нам надо дело кроить, — сказал я ровно.

Он медленно поднял голову, глядя исподлобья.

— Моя кривуля воду режет, это так, — я кивнул на брошенное Долговязым весло. — Но своими руками я с битым плечом даже черенок для лопаты не вытешу. Моя задумка без твоего мастерства — просто уголь на доске.

В глазах старика мелькнуло удивление. Он понял: я не отбираю его хлеб и не топчусь на его гордости.

— Надо, — хрипло выдавил Дубина, отпуская напряжение, и коротко кивнул. — Шагай под навес, мастер. Будем кумекать, как твои кривули в дерево перегонять. Чтоб все четырнадцать тютелька в тютельку вышли да еще и вовремя.

Мы зашагали к плотницкой плечом к плечу.

Следующие три дня были наполнены шумом тесел, запахом свежей стружки и въедливой древесной пыли.

В мастерской Игната, которого все звали Дубиной, работа кипела от рассвета до темна. Сам мастер, два его подмастерья и еще пара толковых мужиков от Щукаря гнули спины над ясеневыми плахами. Я в руки топор не брал. С моим телом и битым плечом я бы только заготовки на дрова перевел. Но я ни на шаг не отходил от верстаков.

Начали с чертежа. Дубина встал чуть в стороне и хмуро кивнул своим подмастерьям — мол, слушайте малька. Я не стал учить мужиков, как держать тесло, а просто сходу обозначил разницу.

— Веретено рубим тоньше обычного. На треть, — я ткнул вымазанным в угле пальцем в доску, обводя взглядом мужиков. — Ясень выдержит, он гибкий, но волокно должно идти строго вдоль, иначе на пороге весло хрустнет, как лучина.

Подмастерья неуверенно переглянулись, косясь на своего наставника. Дубина коротко рыкнул:

— Чего зенки вылупили? Мастер дело говорит. На глаз толщину прикидывайте.

Я едва заметно кивнул старику и продолжил:

— Лопасть шире и вот тут — плавный изгиб. Она должна цеплять воду, как ковш, а не шлепать по ней, как лопата. Упор будет тверже.

Рыжий подмастерье с веснушками недоверчиво поскреб затылок:

— А гнуть как? На жару парить?

— Не гнуть, — я покачал головой. — Пареное дерево мягче становится. Выбирайте плахи, где жила сама дугой идет, и тешите по кривизне.