Речной Князь (СИ) - "Afael" - Страница 50

Лицо Волка потемнело, налилось дурной кровью, но он смолчал. Крыть было нечем.

Атаман повернулся к людям, вбивая в их головы понимание ситуации:

— Он услышал купцов. Вывел нас из норы вслепую. Подвёл к борту, как по ниточке. А потом тащил перегруженную колоду обратно через гнилое болото, когда вы все подыхали на веслах!

Бурилом выдержал паузу.

— Он спас рейд и накормил ватагу. За это он получает два пая. Как старший. Я всё сказал.

Мужики из чёрной кости, особенно Щукарь, Гнус, Рыжий, Бугай, Клещ, смотрели на меня с уважением. Они на своей шкуре помнили тот адский труд на обратном пути. Остальные молчали. Атаман правильным словом переломил хребет бунту.

Бурилом повернулся ко мне. В его глазах уже не было ярости, только усталое удовлетворение вожака, который отстоял свою волю.

— Кормчий. Бери своё.

Я кивнул. Шагнул вперёд. Путь к добыче лежал мимо Волка. Мы встретились взглядами. В его глазах плескалась ненависть ведь я забрал кусок его славы и стал причиной прилюдной порки. Мой же взгляд был ледяным. Для меня Волк был просто корягой на реке, которую я прямо сейчас обошел по течению.

Атаман указал на кучку, отделенную для меня. Соли столько же, сколько взял Волк. Отрез добротного, плотного сукна. Два увесистых слитка железа.

Я наклонился. Закинул соль на левое плечо — вес придавил к земле, но я устоял. Сукно сунул под мышку. Железо сжал в правой руке. Развернулся. Мышцы, и так забитые до судорог после адских суток, жалобно скрипнули, но я выпрямился.

Два пая. Моя честная плата.

Я понёс поклажу к краю площади, туда, где складывали свое добро Щукарь и мужики. Положил аккуратно, не бросил.

Толпа провожала меня взглядами. В них читалось разное — зависть, недоверие, уважение, но рты у всех были плотно закрыты. Атаман признал меня. Закон соблюден.

Щукарь подошёл, когда я выпрямился, и улыбнулся:

— Взял свое, Малёк. Честно взял. И не слушай брехунов. Соль — она не пахнет, а брюхо греет.

Дулёж продолжился. Атаман выкликал следующие имена. Мужики выходили, кланялись, уносили свои доли. Я же смотрел на свою белую соль и железо. Первый шаг сделан. Кормчий обрел вес.

Когда последняя добыча обрела хозяина, Атаман опустил руки, стряхивая напряжение:

— Всё! Остаток — в Общий Котёл! Мужики — тащите на склад! А женщины — несите еду! Ватага гуляет!

Толпа радостно выдохнула, предвкушая пир, но тут из рядов гребцов вышел Крыв и двинулся к центру.

Его лицо здорово пострадало от моей «науки» на палубе — левый глаз заплыл, на скуле тоже синело пятно. Следы моего «воспитания» черпаком были налицо.

Смех на площади оборвался.

Крыв остановился перед Атаманом, выпрямился, а затем повернул голову и посмотрел на меня. В его взгляде плескалось бешенство.

— Атаман, — голос Крыва прозвучал хрипло. — На реке ты сказал — «решать на берегу».

Он сплюнул под ноги:

— Мы на берегу.

Атаман нахмурился, но смолчал. Слово вожака — закон. Он действительно это обещал.

Крыв сунул руку за пояс и резким движением выхватил нож. Лезвие хищно блеснуло в лучах утреннего солнца. Он поднял оружие и направил острие мне в грудь:

— Я вызываю его. За кровь. За обиду.

Его губы разъехались в жуткой улыбке:

— Здесь и сейчас. Нож на нож.

Глава 22

Не верь улыбке, не верь словам, Верь только делу и двум рукам.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

В звенящей тишине слышался только равнодушный плеск воды за спинами людей. Гнездо замерло. Мужики, потащившие кули к амбарам, застыли. Женщины прижали ладони к губам. Ребятня притихла. Десятки глаз сошлись на узком лезвии, направленном мне в грудь.

Вызов при всей ватаге. «Суд Чести» — древний закон любого бродяги. Когда один зовет другого на кровь при свидетелях, лезть поперек нельзя. Даже вожаку.

Толпа качнулась. Круг быстро и привычно выстроился сам собой, освобождая утоптанный пятак у холодного кострища.

«Чёрная кость» сбилась в кучу слева. Щукарь хмурился, стиснув бороду в кулаке. В его глазах я читал тоскливое понимание: старик видел, что я выжат досуха. Кормчий — да, ведьмак — возможно, но для поножовщины нужна крепкая рука и дурь в плечах, а я после двух суток на руле едва на ногах держался. Против тертого речного волка тощему пацану в честной драке не выстоять.

«Белая кость» встала справа. Волк скрестил руки на груди. На его лице расцвела довольная ухмылка. Судьба сама поднесла ему дар на блюде. Крыв уберет поперечного, а Волк останется чистым. Лучше не придумаешь.

Я перевел взгляд на Атамана. Бурилом стоял у очага, черный от гнева. Его огромные кулаки сжимались. Он бесился — не на меня и даже не на Крыва, а на свой же капкан. Он сам загнал себя в угол обещанием «решать на берегу». Тормознет сечу — нарушит старый Закон. А вожак, ломающий закон, долго не живет.

В центре круга ждал Крыв, и стоял он крепко. Дурная кровь и злоба — лучшее зелье. Он был тертым речным псом, и людей потрошил не раз.

А я?

Двое суток на потеси выжали меня досуха. Мышцы забиты, руки дрожат. Мое тело сейчас — хреновый инструмент. Ум подсказывал: в честной рубке этот здоровый боров сломает меня в три удара. Откажусь — ватага растопчет и посадит на весло. Выйду в лоб — пустит мне кровь.

Значит, честной драки не будет.

Я сделал шаг вперёд. Вошёл в круг. Толпа выдохнула. Крыв криво оскалился, чуя легкую добычу:

— Ну⁈ Чё встал, щенок? Или портки обмочил? Думаешь, Бурилом тебя за спину спрячет?

Брал на слабо. Хотел, чтобы кинулся на него в слепой дури, но я молча опустил руку к поясу. Пальцы легли на шершавую рукоять того самого ножа, что я снял с Крыва на Старых Быках.

Я неторопливо потянул железо из ножен. Сталь блеснула на свету. Я поднял клинок так, чтобы видели все. И особенно — он.

По толпе прошел шелест. Ватага признала нож. Злая насмешка читалась ясно: я вышел резать Крыва его же сталью. Ухмылка сползла с разбитой морды Крыва. Глаза сузились, на шее вздулись толстые жилы. Это ударило по его гордости хлестче черпака.

— Свое железо узнал? — спросил я негромко, но в тишине мои слова услышали все.

Крыв глухо зарычал, стискивая рукоять:

— Я тебе этот нож в глотку забью, паскуда…

Я криво ухмыльнулся, глядя прямо в его заплывший глаз:

— Я принимаю твой вызов, Крыв. Видать, черпака тебе не хватило. Придется поучить еще раз.

Среди «чёрной кости» послышались смешки — мужики живо вспомнили ту порку на палубе. Эти смешки стеганули Крыва хуже пощечины.

Атаман вскинул руку, обрывая начинающийся шум.

— Тихо! — его бас придавил пятак. — «Суд Чести» объявлен! Правила дедовские, кровью писаные! Вызванный выбирает место и железо! Кто влезет поперек — ляжет рядом!

Толпа одобрительно зашумела. Закон свят.

Бурилом опустил на меня внимательный взгляд:

— Кормчий. Твое право. Где биться будете?

Я огляделся, прикидывая тактику. Крыв стоял в центре, на твердой, утоптанной земле. Здесь он — хозяин. Ноги не скользят, упор крепкий, можно вложить в удар весь свой вес. На этом пятачке он распорет мне брюхо за пару вздохов. Я слишком вымотан, чтобы скакать вокруг него зайцем. Мне нужно моё поле.

Я перевел взгляд за спины людей. Туда, где катила волны черная вода.

— На берегу, — громко сказал я. — У самой кромки воды.

Крыв каркающе загоготал:

— Решил утопиться, щенок? Чтоб не мучиться? Не надейся — я прирежу тебя раньше, чем жабры полезут.

Толпа забормотала. Мужики переглядывались, кто-то покрутил пальцем у виска. Драться в чавкающей грязи? С дуба рухнул?

Только Щукарь не скалился. Он прищурился, глядя на меня, потом скосил глаза на реку, потом снова на меня. В его светлых глазах мелькнуло понимание. Старый речной волк всё понял. Вода — моя стихия. Земля — чужая.

Атаман посмотрел на меня внимательно, но спорить не стал.

— Место названо, — отрезал он. — Крыв, бой у самой воды или давай заднюю и живи трусом.