Речной Князь (СИ) - "Afael" - Страница 61

Я прижал уголь к бревну и дорисовал на носу ложа железную петлю.

— Видишь это? Это стремя. Скоба под ногу. А вот здесь, внутри, будет замок.

Я начал прорисовывать механизм в разрезе, деталь за деталью:

— Замок будет состоять из двух частей. Главная — это «орех», железный бочонок. Сверху у него два рога, чтобы цеплять тетиву, а снизу — глубокий вырез. Орех сажается на стальную ось внутри ложа. Вторая часть — длинный спусковой рычаг. Его короткий конец снизу упирается в вырез ореха и намертво его стопорит. Пока рычаг прижат пружиной, орех не провернется, и тетива надежно заперта. Нажмешь на хвост рычага — упор выйдет из паза, орех прокрутится на оси, и тетива сорвется.

Микула молча разглядывал чертеж, а я продолжал, постукивая углем по скобе на носу:

— Вставляешь сапог в стремя, цепляешь тетиву крюком на поясе и распрямляешь спину.

Я показал движение телом, имитируя рывок:

— Не руками тянешь и не ворот крутишь, а становой жилой рвешь. Это в три раза быстрее.

— Ишь ты… — пробормотал Микула, уже по-другому разглядывая скобу. — Хитро придумано. Спиной-то оно сподручнее…

— Сказки, — подал голос Волк от стены. — Быстро он захотел. А сила удара? Чтобы такую дуру взвести быстро, одним движением спины, дуга должна быть слабой. Слабая дуга кольчугу не возьмет. Курам на смех.

Микула пропустил его ворчание мимо ушей, глядя в корень.

— Тут Волк прав, — пробасил кузнец, ткнув черным пальцем в нарисованную дугу. — Чтобы пробить железо, сила нужна страшная. Дерево такую силу не даст, если оно короткое — треснет. А рог клеить, как я и сказал, дело долгое и ненадежное.

Он посмотрел на меня с подозрением, ожидая ответа:

— Из чего дугу делать удумал?

— Из железа, — ответил я твердо.

В кузнице повисла тишина, нарушаемая только гудением огня в горне, пока Микула смотрел на меня как на умалишенного.

— Из железа? — переспросил он. — Такой длины?

Кузнец покачал головой:

— Она лопнет, Кормчий. Железо под таким натягом не живет. Хрупкое оно. Если закалить, чтоб жесткая была, то она как лёд станет. Натянешь — брызнет осколками, глаза повыбивает.

— Лопнет, — согласился Волк с мстительным довольством. — И башку стрелку снесет. Я же говорил — бред.

Я выдержал взгляд кузнеца.

— Лопнет, если делать как обычно, — сказал я спокойно. — Если нагреть и просто в воду сунуть, но мы пойдем другим путем.

Микула нахмурил брови, но в его глазах читалась не насмешка, а профессиональный интерес, поскольку он прекрасно понимал, что подобная технология изменит всё.

— Каким еще другим? — буркнул он.

— Мы сделаем в два шага, Микула. Сначала закалим, а потом отпустим.

Я подошёл к самой наковальне, глядя в настороженные глаза мастера.

— Первый шаг ты знаешь лучше меня: куешь полосу и калишь её в воде до звона, отчего сталь становится твёрдой, но хрупкой, как лед.

Микула кивнул, не сводя с меня настороженного взгляда:

— Так и делается. Иначе это не сталь, а глина.

— Верно, — согласился я. — Но это только полдела. Нужен второй шаг. «Отпуск».

Микула моргнул, его густые брови сдвинулись:

— Чего?

— Отпуск, — повторил я весомо. — После закалки нужно вычистить деталь, а затем положить её на угли и медленно греть снова, наблюдая за цветами.

Я поднял руку, загибая пальцы:

— Сначала сталь пожелтеет, как солома. Потом станет бурой. Потом пойдет пурпур, за ним — синева. Тебе нужно поймать момент, когда она станет синей. Цвета Василька.

Я посмотрел ему в глаза:

— Каждый цвет — это свой жар. Как только увидишь васильковый — сразу макай. Только не в воду, а в масло.

Микула смотрел на меня так, будто я вдруг заговорил на птичьем языке.

— В масло? — медленно переспросил он, переваривая услышанное. — После того, как уже закалил в воде, греть снова?

— Да.

— Зачем⁈ — в его голосе прорезалось раздражение. — Если нагреть закаленное, оно мягким станет, как сыромятина! Всю закалку испортишь!

— Не испорчу, если не перегреть, — возразил я, — потому что это сделает сталь упругой. Закалка дает твердость, но рождает хрупкость, а отпуск снимает эту хрупкость, оставляя силу. Дуга не лопнет, она согнется и ударит в ответ.

Кузнец молчал долгую минуту, переводя взгляд с меня на угольный рисунок на стене. Я видел, как в нём закипает бешенство мастера, которого учит недоучка, и наконец он взорвался.

— Ты сдурел⁈ — рявкнул он. — Ты в своем уме, парень⁈

Он шагнул ко мне, нависая горой, лицо побагровело от гнева:

— Я тридцать лет у горна стою! Я железо чую, как ты бабу не чуешь! И ты, молокосос, будешь учить меня ремеслу⁈

Микула ткнул в меня толстым, мозолистым пальцем, едва не сбив с ног:

— «Греть снова»! «В масло»! Ты хоть понимаешь, что несешь? Ты предлагаешь мне перевести доброе железо в говно! Железо либо каленое, либо нет! Третьего не дано!

Он махнул рукой в сторону двери:

— Пшел вон отсюда! Не буду я эту дурь делать! Ищи дурака в другом месте!

В кузнице повисла звенящая тишина, в которой было слышно лишь тяжелое сопение кузнеца и гудение огня. У стены злорадно хмыкнул Волк: ему явно нравилось происходящее, и он уже предвкушал мой провал.

Я стоял спокойно, не отступая ни на шаг, хотя кулак Микулы был размером с мою голову, и смотрел ему прямо в глаза.

— Ты прав, Микула, — сказал я твердо. — Ты кузнец. Лучший в Гнезде, а может, и на всей реке. Я не спорю и учить тебя ковать не смею.

Микула всё ещё дышал тяжело, раздувая ноздри, но замолчал, ожидая продолжения.

— Но я знаю секрет, которого не знаешь ты, — продолжил я, понизив голос. — Я видел, как делают такую сталь мастера и знаю, что это работает.

Я кивнул на груду лома в углу:

— У тебя есть выбор, мастер. Ты можешь выгнать меня и остаться при своем, а можешь рискнуть куском железа и проверить.

Я сделал паузу, цепляя его за живое — за гордость и любопытство:

— А вдруг я прав? — нажимал я, глядя мастеру в глаза. — Представь, Микула… Если у нас получится, ты станешь единственным кузнецом на всей Реке, кто умеет делать живую сталь. Ты откажешься от такого знания из-за страха испортить одну железку?

Микула исподлобья смотрел на меня, пока в нём боролись упрямство и азарт мастера, который в итоге победил. Он с шумом выдохнул воздух через ноздри и медленно кивнул:

— Ладно. Леший с тобой, баламут. Попробуем твой «отпуск».

Он погрозил мне кулаком, черным от сажи:

— Но если ты это выдумал, если сталь станет мягкой, как глина — я тебя этим же молотом по кузнице гонять буду. Так и знай.

Я кивнул, не отводя взгляда:

— Справедливо.

И только тогда подал голос Волк. Он отлип от стены, усмехаясь своей кривой улыбкой:

— Атаман велел слушать этого сумасброда, Микула. Так что делай, что он говорит.

Волк посмотрел на меня с предвкушением:

— Я хочу посмотреть, как он опозорится. Чем громче он сейчас звонит, тем приятнее мне будет потом пустить ему кровь.

Микула лишь отмахнулся от него, как от назойливой мухи, развернувшись к горну, так как его уже полностью захватила работа.

— Тогда начинаем, — буркнул он. — Но вот беда…

Он пнул ногой кучу лома в углу и посмотрел на меня через плечо:

— Мне нужно доброе железо. «Уклад», а не это болотное барахло. Для такой задумки нужна чистое железо, а у меня его нет. Из гвоздей живое железо не сваришь. Попробовать можем, конечно, но за результат не поручусь.

Я молчал несколько секунд, понимая, что если сталь окажется плохой, технология её не спасет. Бросив короткое «жди», я вышел из кузницы и бегом отправился к своему тайнику. Вернулся я быстро, неся в руках два тяжелых бруска — мою долю из последнего похода.

Я вошёл в кузницу, подошёл к верстаку и со стуком положил слитки на иссеченное дерево.

— Вот, — сказал я, переводя дыхание. — Бери.

Микула обернулся от горна, и его брови удивленно поползли на лоб. Подойдя к верстаку, он взял один брусок в ладонь, взвесил его и привычно царапнул ногтем.