Странные звери Китая - Гэ Янь - Страница 11

У Жу Жу было маленькое личико и длинные волосы, доходившие до талии. Она протянула мне руку, и я улыбнулась:

— Обычно у Чарли не такой хороший вкус.

Мы с Жу Жу сразу поладили и начали шептаться. У нее был чудесный голос и совсем младенческие глаза: зрачки огромные, темные, как у моей племянницы Люсии. Почувствовав расположение к ней, я спросила:

— Как вы с Чарли познакомились?

— Мы родом из одного города.

— Ах вот как?!

Мне стало любопытно. Я дружила с Чарли много лет, но не знала о нем почти ничего. Он никогда не менял свой номер телефона, поэтому я подозревала, что у него должна быть какая-нибудь давняя бывшая, которая, как он надеется, однажды еще вернется к нему. Однако это было всего лишь предположение. Что там на самом деле, никто не знал. В конце концов, мы, горожане, предпочитаем не задавать лишних вопросов.

Мы весь вечер пили, пока Чарли не набрался по-настоящему и не спросил:

— Знаешь, почему я без конца меняю подруг?

— Потому что ты извращенец, — ответила я, чтобы от него отвязаться.

— Нет, это я так себя мучаю. Одному мне страшно, а когда у меня кто-то есть, кажется, что лучше уж от одиночества страдать. Ужасная жизнь, славная смерть. Как в кино.

Я закатила глаза:

— Как благородно — тратить свою жизнь на увеселение публики.

— Ты ничего не понимаешь, — пожал плечами он. — Мы разные люди.

Я снова закатила глаза и отпила еще глоток

— Сигарету хочешь? — спросила я.

— Конечно, — кивнул Чарли и с невыразимой нежностью взял Жу Жу за руку.

Можно быть прирожденным актером, но тогда все, кто смотрит на твое выступление, будут смеяться, стоит тебе проявить какие-то настоящие эмоции. Если все понимаешь и валяешь дурака, то это смешно. А если до тебя не доходит, тогда еще смешнее.

Люсия позвонила мне:

— Тетечка, в газете пишут, что жертвенных зверей хотят убить.

— Да, — сказала я, — но взрослые вечно несут всякую чушь, ты их не слушай.

Девочка долго-долго молчала, а затем горячо выпалила:

— Он не хочет умирать!

— А?.. — глупо переспросила я.

Молодые умы слишком быстры, мне за ними не угнаться.

— Зверь, самец, — пояснила Люсия. — Тетечка, ты же все время пишешь рассказы про зверей, да? Я их тоже понимаю. Хоть они и не говорят по-нашему, все равно они такие же, как и мы, и я по глазам вижу, что они хотят сказать. Он говорит, что не хочет умирать. Он все время плачет, и у него идет кровь…

— Перестань. — Как жаль, что нельзя обнять ее прямо по телефону. — Не давай слишком много воли своему воображению.

— Нет, — проговорила она упрямо — совсем как я в ее годы. — Это правда, я знаю: они не хотят умирать, бедные.

Я повесила трубку, села и задумалась. Когда жертвенные звери начали убивать себя? Десять тысяч лет назад? Двадцать?

Жертвенные звери существуют на земле столько же, сколько и люди, и все время вымирают. Сколько же лет это продолжается? Сколько их было когда-то?

Но разве они не сами хотели умереть? Я снова и снова мысленно прокручивала в голове слова Люсии и наконец улыбнулась.

Дети есть дети. Им кажется, что жизнь прекрасна, как цветок, — отсюда и это «он не хочет умирать». А вот вырастет и поймет, что иногда жить — все равно что воск жевать. Тогда тебе уже хочется все это прекратить. И чем сильнее в тебе жизнь, тем больше хочется ее разрушить, сровнять с землей, устроить из этого грандиозное шоу — пальнуть из всех пушек разом, чтобы уж веселье так веселье.

По телевизору зачитывали официальную статистику: в январе зверь-самец прыгнул с крыши и разбился насмерть, — а вслед за ним двадцать три человека; в феврале зверь связал себе руки и повесился, и тридцать пять человек последовали его примеру; в марте зверь-самец перерезал себе горло… И так вплоть до июня, до того самца, что взрезал себе живот на глазах у Люсии.

Все погибшие звери были самцами. Они не умели говорить. Мы не умели их понимать.

Люсия сказала: «Ты не понимаешь, а я понимаю. Он не хочет умирать».

И тут меня вдруг прошиб холодный пот.

Ничего другого не оставалось, как позвонить своему профессору и спросить:

— Вы знали о плане убить жертвенных зверей?

— Да, — ответил он.

Всего одно слово, и таким небрежным тоном. Меня это взбесило. Конечно, его, известного зоолога, наверняка давно пригласили в комитет по планированию.

Я сказала:

— Вот только не надо изображать невинную овечку.

Он невозмутимо продолжал:

— Сначала будут убивать самцов — начиная с будущего месяца. Самки смирные и говорят на человеческих языках, с ними можно пару месяцев подождать. А детенышам будут давать яд медленного действия, тоже со следующего месяца.

— Это жестоко.

— Естественный отбор — выживают наиболее приспособленные. И в любом случае — это все-таки звери, не люди.

— Я знаю, но у них лица такие же, как у нас.

Пожалуй, это и была моя ахиллесова пята — причина, по которой я не смогла стать зоологом и выбрала вместо этого нелепое и постыдное писательское ремесло.

Я встретила этого высокого мужчину в баре «Дельфин». Он стоял у входа и смотрел внутрь. Свет был тусклый, но можно было смутно разглядеть красивые черты его лица.

Я плакала, когда он вошел, — я была уже полупьяна, и мне вспомнилось прошлое. Все еще всхлипывая, я нечаянно столкнулась с ним.

Он подхватил меня и помог удержаться на ногах. Лицо у него было затуманено печалью. Он посмотрел на меня — глаза у него были чистые, младенчески-голубые.

— Вы кого-то ищете? — спросила я.

Он улыбнулся, но ничего не сказал.

Я двинулась к выходу, он — за мной. Я остановилась и спросила:

— Что вам нужно?

Он подошел ближе и взял мою руку в свою огромную ладонь. Ладонь была сухая и теплая. Он притянул меня к себе, обнял и поднес мои пальцы к своему уху. Пилообразный край.

Зазубренные мочки ушей. Голубые глаза. Тонкие губы. На них мелькнула улыбка, когда он посмотрел на меня.

Жертвенный зверь.

Выходит, он сбежал. Самец. Он что, искал меня? Зачем?.. Но он не мог ответить на мои вопросы.

Я привела его к себе.

Дома дала ему молока. Он послушно опускал голову и давал себя гладить, а время от времени поднимал взгляд и снова улыбался мне. В такие моменты он напоминал мне мою первую любовь — того мальчика, что провожал меня домой из школы, стоял у двери, молча улыбался, и его глаза говорили, что он хочет меня поцеловать.

И я целовала его.

Словно в каком-то тумане, я поцеловала зверя. Губы у него были ледяные и влажные, а язык раздвоенный, как у змеи.

Я испуганно вскрикнула, оттолкнула его и зажала рот ладонью. Он смотрел на меня — сама невинность. Глаза у него были совсем детские, беспомощно-растерянные. Какие же люди жалкие создания.

Он приоткрыл губы и показал мне свой язык. Раздвоен он был явно не от природы: рана еще кровоточила. Кто-то разрезал ему язык пополам.

Самцы зверей не умеют говорить по-человечески.

Язык был разрезан ровно посередине. Он не умер — слишком много в нем было жизненных сил, как у всех жертвенных зверей.

Я еще не оправилась от потрясения, мне хотелось задать множество вопросов, но он не мог на них ответить, да и я не знала, как их сформулировать.

Он задумчиво смотрел на меня. А затем вдруг наклонился ко мне и поцеловал. Ледяной и влажный, как змея. Я была не в силах шевельнуться.

Вот тогда я и решила его приручить.

Мы лежали рядом. Его тело было все в шрамах, но он был теплым и обнимал меня. Его тепло, как когда-то материнское, успокаивало и убаюкивало. Все это без слов — человек и зверь. Я ухватилась за него, словно утопающая, и мирно уплыла в забытье.