Семейный лексикон - Гинзбург Наталия - Страница 13

— О чем это они там шепчутся? — спрашивал отец у матери, кивая на Терни, Марио и Паолу. — Вечно шепчутся по углам! Что значат все эти финтифанты?

«Финтифантами» отец называл всякие секреты; он не терпел, когда от него что-либо скрывали.

— Должно быть, говорят о Прусте, — объясняла ему мать.

Мать, как и Терни с Паолой, очень любила Пруста. Она рассказывала о нем отцу: Пруст обожал своих мать и бабушку, страдал астмой и постоянной бессонницей, а так как он не терпел шума, то обил пробкой стены своей комнаты.

— Видно, порядочный был пентюх! — хмыкал отец.

Для матери не существовало выбора между двумя мирами: она погружалась и в тот, и в другой с одинаковой радостью, потому что в своей любознательности никогда ничего не отвергала.

Отец, напротив, посматривал на все новое с недоверием. Он боялся, что книги, которые Терни таскал к нам в дом, для нас «не подходят».

— Разве это подходит для Паолы? — спрашивал он мать, листая Пруста и выхватывая наугад какую-нибудь фразу. — Тягомотина, должно быть, — говорил он, бросая книгу: то, что это «тягомотина», его немного успокаивало.

А на репродукции с картин Казорати, тоже попавшие к нам от Терни, отец спокойно смотреть не мог.

— Мазня! Свинство!

Живописью он и вовсе не интересовался. Мать, когда они ездили в другие города, водила его по музеям. Со стариками, как то Гойя или Тициан, он еще кое-как мирился, поскольку они были общепризнанны и всеми превозносились. Однако картинные галереи он осматривал молниеносно и не давал матери задерживаться перед полотнами.

— Лидия, пошли, пошли отсюда! — торопил он ее: во время путешествий он вечно куда-то спешил.

Впрочем, мать тоже не была большой любительницей живописи. Однако Казорати она знала лично и считала его обаятельным.

— У него очень милое лицо.

«Милое лицо» художника было для нее достаточным аргументом в пользу его картин.

— Я была в мастерской Казорати, — объявляла сестра, возвращаясь домой.

— Очень обаятельный человек! — откликалась мать. — Такое милое лицо!

— Какого черта Паола шляется в мастерскую Казорати? — спрашивал отец, подозрительно хмуря брови. Он был одержим страхами, что мы, того и гляди, «попадем в беду», то есть любовную ловушку, и во всем видел угрозу нашему целомудрию.

— Просто так, она ходила туда с Терни по приглашению Неллы Маркезини[22], объясняла моя мать.

Нелла Маркезини и моя сестра дружили с детства, отец хорошо знал и уважал ее: одного имени Неллы было довольно, чтоб он успокоился. Нелла Маркезини брала у Казорати уроки живописи, и ее присутствие в мастерской художника отец считал вполне законным. Вряд ли бы его успокоило, если бы мать упомянула одного Терни: его отец не считал надежным покровителем.

— Терни, видно, время девать некуда, — замечал он. — Лучше бы заканчивал работу по патологии тканей. Уж целый год об этом твердит.

— А знаешь, ведь Казорати антифашист, — говорила ему мать.

Со временем антифашистов становилось все меньше и меньше, и отец, когда слышал хотя бы об одном, очень радовался.

— Антифашист, говоришь? — заинтересованно переспрашивал он. — Но все равно картины у него — сплошная мазня! Как они могут нравиться людям!

Терни был большим другом Петролини[23]. Когда Петролини приехал в Турин на гастроли, у Терни почти каждый вечер были контрамарки в партер, и он щедро делился ими с моими братьями, сестрой и матерью.

— Как здорово! — радовалась она. — Сегодня вечером мы опять идем на Петролини! Я так люблю сидеть в партере! А Петролини, он такой обаятельный, такой остроумный! Наверняка он бы и Сильвио понравился.

— Значит, ты снова на весь вечер бросаешь меня одного, — говорил отец.

— Пойдем вместе, — предлагала мать.

— Еще чего! Чтоб я пошел смотреть на этого паяца! Очень нужно!

— Мы с Терни ходили к Петролини за кулисы, — сообщала мать на следующий день. — И Мэри с нами. Они с Петролини большие друзья.

Присутствие Мэри, жены Терни, было для отца авторитетным и успокаивающим аргументом, ибо он глубоко уважал Мэри и восхищался ею. Присутствие Мэри придавало законность и приличие как вечерним посещениям театра, так в известной степени и фигуре самого Петролини, которого отец все-таки презирал, полагая, что тот, выходя на сцену, приклеивает нос и красит волосы.

— Не могу понять, — искренне изумлялся он, — что Мэри нашла в этом Петролини. Тоже мне удовольствие — смотреть на этого фигляра! Ну ладно вы и Терни, вы вечно восторгаетесь всякими недоумками. Но Мэри — что она в нем нашла? Ведь он, по всему видать, темная личность.

По мнению отца, актер, в особенности комик, кривляющийся на сцене для потехи публики, не может не быть «темной личностью». Мать в таких случаях всегда напоминала ему, что его брат Чезаре всю жизнь провел в актерской среде и женился на актрисе. Неужели же все те люди, с которыми общался его брат, были «темными личностями» только потому, что рядились и красили волосы и усы.

— А Мольер? — говорила мать. — Ведь он тоже был актером. По-твоему, и он — темная личность?

Мольера отец очень почитал.

— Ну, Мольер! Мольер — другое дело! Бедный Чезаре безумно любил Мольера! Но нельзя же ставить Петролини на одну доску с Мольером! — И он громоподобно хохотал при одной мысли о таком сравнении.

В театр ходили обычно моя мать, Паола и Марио; ходили обычно с Терни, которые, когда не имели контрамарок, как на спектакли Петролини, абонировали ложу и приглашали их к себе. Поэтому отец не мог упрекнуть мать в том, что она бросает деньги на ветер; к тому же он всегда был рад, если мать проводила время с Мэри. И все-таки он не упускал случая попенять матери:

— У тебя только развлечения на уме, а я сиди тут один!

— Но ты же не выходишь из кабинета, — возражала мать. — Из тебя слова не вытянешь. Вот если бы ты проводил вечера со мной…

— Ну и ослица! — говорил отец. — Ты же знаешь, что у меня дела. Я ведь не такой бездельник, как вы все. К тому же я женился не для того, чтобы просиживать с тобой целые вечера.

По вечерам в кабинете отец работал: правил гранки своих книг, наклеивал иллюстрации. Однако иногда читал романы.

— Интересный роман, Беппино? — спрашивала мать.

— Да что ты! Скучища! Чепуха!

Но читал тем не менее очень увлеченно, курил трубку и смахивал пепел со страниц. Возвращаясь из поездок, он всегда привозил с собой детективные романы, которые покупал в привокзальных киосках, и заканчивал их чтение по вечерам у себя в кабинете. Обычно это были романы на английском или немецком языке: видимо, читать эти романы на иностранном языке казалось ему менее легкомысленным.

— Вот чепуха! — говорил он, пожимая плечами, но тем не менее дочитывал все до последней строчки.

Позднее, когда стали выходить романы Сименона[24], отец стал их преданным читателем.

— А что, он не так уж плох, этот Сименон. Хорошо описывает французскую провинцию. Провинциальная среда ему удается!

Но тогда, во времена виа Пастренго, романов Сименона еще не было, и отец привозил книжонки в блестящих обложках с изображением зарезанных женщин.

— Поглядите, какую чепуху читает этот Беппино! — говорила мать, наткнувшись на них в карманах отцовского пальто.

Терни способствовал заключению негласного союза между Паолой и Марио, который сохранялся и в его отсутствие. Это было, насколько я могла понять, родство душ под знаком меланхолии. В сумерках Паола и Марио совершали меланхолические прогулки — либо вдвоем, либо каждый по отдельности — или же со страдальческими придыханиями читали друг другу печальные стихи.

Что касается Терни, то он, насколько я помню, вовсе не был таким уж меланхоликом: не стремился к уединению, не совершал прогулок под луной. Терни жил совершенно нормальной жизнью: в своем доме с женой Мэри, детьми Кукко и Луллиной, которых они вместе с женой и нянькой Ассунтой баловали, потому что души в них не чаяли. Но Паоле и Марио Терни привил вкус к меланхолии, точно так же как к чтению «Нувель ревю франсез» и репродукциям с картин Казорати. Этому влиянию поддались именно Паола и Марио, а не Джино — они с Терни друг друга недолюбливали — и уж никак не Альберто — этому было наплевать на поэзию и живопись, он после «Старой девы по имени Ева» не написал больше ни одного стиха, а бредил только футболом; я тоже осталась в стороне: Терни меня интересовал лишь как отец Кукко, мальчика, с которым я иногда играла.