Семейный лексикон - Гинзбург Наталия - Страница 37

— Не желаю больше быть рабой, — заявила она. — Хочу свободы!

— Дурочка! — сказала мать. — Это у меня-то ты была рабой! Да ты была свободней меня!

— Нет, я была рабой. Рабой! — громко повторяла Наталина и угрожающе взмахивала шваброй.

— Видеть тебя не могу! Ты стала просто невыносима! — восклицала мать и хлопала дверью.

Она изливала душу хозяевам в овощной и мясной лавке.

— Ну чего ей не хватает? — жаловалась она. — Дурочка, и все тут!

А после заходила к Альберто и Миранде, которые жили неподалеку, на проспекте Валентино, и им тоже изливала душу.

— Это она-то раба! Это я ее порабощаю! — И добавляла: — Ну что я буду делать без Наталины?

Несмотря на все увещевания, Наталина переселилась в мансарду. Почти каждый день она приходила к матери, и та вначале надеялась, что она раскается и вернется к ней. Но потом примирилась и наняла новую прислугу.

— Прощай, Людовик Одиннадцатый, — говорила она, когда Наталина уходила к себе в мансарду, которую называла «хоромами», куда приглашала по вечерам Терсиллу с мужем на чашечку кофе. — Прощай, Людовик Одиннадцатый! Прощай, Марат!

Отец и мать потеряли многих друзей. Еще до войны умер Каррара, муж Паолы, высокий, худой, с белоснежной щеточкой усов; он ездил на велосипеде в черном развевающемся плаще; мать и при жизни и после смерти его всегда говорила, что он на редкость достойный человек.

— Он достойный человек, как Каррара. — Это было у матери высшей похвалой.

В какой-то деревне недалеко от Ивреи умерли родители Адриано, сперва «старик» Оливетти, за ним сразу его жена. Это случилось после перемирия, когда они скрывались от немцев. Умер Лопес, уже в конце войны, едва вернувшись из Аргентины; во Флоренции умер Терни. Отец все время переписывался с Мэри, но они не виделись уже много лет.

— Ты написала Мэри? — спрашивал он мать. — Надо ей написать! Не забудь написать Мэри!

— Ты заходила к Фрэнсис? Сегодня же зайди!

— Напиши Марио! — приказывал он. — Если сегодня не напишешь, я не знаю, что с тобой сделаю!

Марио больше не работал у того француза; теперь он устроился на радио. Он принял французское гражданство и вторично женился.

На этот раз отец раскричался, узнав о его женитьбе. И все же не очень сильно. Они с матерью поехали в Париж — познакомиться с новой невесткой. Марио жил в доме почти на самом берегу Сены. В квартире было очень темно, и отец плохо разглядел жену Марио; заметил только, что она очень маленького роста и с челкой, падающей на глаза. Когда она вышла из комнаты, он сказал:

— Ничего себе, она же гораздо старше тебя!

На самом деле жене Марио не было и двадцати, а Марио уже сорок.

У них родилась девочка. Отец и мать опять поехали в Париж, чтобы посмотреть на внучку. Марио не мог надышаться на свою дочку, то и дело бегал с ней на руках по комнатам.

— Elle pleure, il faut lui donner sa tétée![77] — взволнованно говорил он жене. — Господи, совсем французом стал! — вздыхала мать.

Отец, когда в этот раз гостил у Марио, был страшно разгневан, обнаружив однажды в квартире, где были его жена и дочь, первую жену Марио, ту самую Жанну, с которой он развелся, но сохранил хорошие отношения.

Дом на Сене отцу не нравился. Он говорил, что там темно и, должно быть, сыро. Жена Марио, по его мнению, была слишком маленькая.

— Уж очень мала! — без конца твердил он.

— Мала, зато изящна! — возражала мать. — Правда, ножки, ножки бы ей побольше. Не люблю маленькие ножки.

Тут отец не мог согласиться. У его матери были очень маленькие ножки.

— Ты не права! Маленькая ножка у женщины — это прекрасно. Моя бедная мама так гордилась своими маленькими ножками!

— Все разговоры у них о еде! — ворчал отец. — И квартира слишком сырая! Скажи им, чтоб поменяли!

— Ты с ума сошел, Беппино. Они обожают свою квартиру!

— Что это за работа — на радио! — говорила мать. — Когда же он перестанет заниматься всякой ерундой?

— Не знаю, не знаю, — отвечал отец. — С его способностями мог бы сделать блестящую карьеру!

Кафи умер в Бордо. Марио и Кьяромонте собрали все его разрозненные записки, сделанные карандашом, и пытались расшифровать.

Кьяромонте в Америке женился второй раз. Они с женой уехали из Парижа и обосновались в Италии.

Марио считал, что более глупого шага представить себе невозможно. Но тем не менее они продолжали дружить и каждое лето встречались в Бокка-ди-Магра. Часто играли в шахматы. У Марио уже было двое детей, и он работал в ЮНЕСКО. Отец в письме спросил у Кьяромонте, что у Марио за работа и какие там перспективы.

— Может, это уже не ерунда? Может, настоящая работа? — говорила мать.

Но отец, несмотря на утешительный ответ Кьяромонте, разочарованно качал головой; отец был очень упрям и никогда не мог отказаться от первого впечатления, поэтому так и продолжал считать, что Марио упустил блестящую карьеру.

Или, к примеру, он всегда гордился тем, что Марио, его сын, был заговорщиком и не раз пересекал границу с подпольной литературой, за что был арестован и бежал, но отец тем не менее упорно продолжал считать, что своими действиями Марио сильно подвел Оливетти и опорочил его фабрику. Потому, когда через несколько лет умер Адриано и Марио из Парижа прислал отцу телеграмму: «Телеграфируй уместно мое присутствие похоронах Адриано», отец ответил ему очень резко: «Твое присутствие похоронах неуместно».

Отец всегда очень переживал за своих детей. Он просыпался по ночам от мыслей о Джино. Уйдя с фабрики Оливетти, Джино перебрался в Милан и работал директором и консультантом крупных промышленных объединений.

— В последний приезд мне показалось, что он какой-то мрачный, — говорил отец. — Боюсь, у него неприятности! Еще бы, когда на нем такая ответственность!

Из всех нас Джино был самым верным последователем старых семейных традиций. По воскресеньям он и зимой и летом ездил в горы. Иногда с Франко Разетти, который жил теперь в Америке, но часто наезжал в Италию.

— Джино — отличный скалолаз! — говорил отец. — Просто отличный! И горнолыжник тоже!

— Нет, — возражал Джино, — горнолыжник из меня не вышел. Я съезжаю по старинке. Вот сейчас молодежь действительно здорово катается!

— Как всегда скромничаешь! — говорил отец и после его ухода часто повторял: — До чего ж он скромный, этот Джино!

— Ну и привереда этот Марио, — заявлял он всякий раз, когда Марио приезжал из Парижа. — Вечно всех критикует! Всех, кроме Кьяромонте! А что, если его выгонят из ЮНЕСКО! — беспокоился отец. — Политическая обстановка во Франции очень нестабильна! Я волнуюсь! И надо же было принять французское гражданство! Кьяромонте, небось, не принял! Все-таки дурак этот Марио!

Мать очень умилялась на детей Марио, когда он их привозил.

— Какой любящий отец! — говорила она. — Sa tétée. Il faut lui donner sa tétée! А они-то совсем французы!

— Девочка прехорошенькая, — говорила она, — но такая неуправляемая! Сущий чертенок!

— Они плохо их воспитывают, — ворчал отец. — Совсем избаловали.

— А для чего же тогда дети, если их не баловать? — возражала мать.

— Он меня назвал мещанкой! — говорила мать после отъезда Марио. — Только потому, что у меня в шкафах порядок. Конечно, ведь у них в доме полный бедлам! А Марио, он же был всегда такой аккуратный, такой педантичный! Совсем как Сильвио! Теперь это другой человек. Правда, сам он доволен жизнью!

— Он мне сказал, что я слишком правая! Вот дурак! Он говорит со мной, как будто я из христианской демократии!

— Но ты и в самом деле правая! — говорил отец. — Ты же боишься коммунистов. Это Паола Каррара тебя против них настраивает!

— Да, я не люблю коммунистов, — говорила мать. — Социалисты мне нравились, те, что были прежде. Турати! Биссолати! Биссолати, как он был обаятелен! Мы с моим отцом[78] ходили к нему в гости по воскресеньям… Может быть, этот Сарагат не так уж плох. Если б не его непроницаемое лицо!