Семейный лексикон - Гинзбург Наталия - Страница 39

— Какой скучный город! — говорила Лизетта. — В Турине жить невозможно! Это город пе-де-а! Я бы здесь жить не смогла.

— Ты совершенно права! — говорил Альберто. — Сдохнуть со скуки можно! Одни и те же физиономии!

— Ну и дурочка! — говорила про Лизетту Миранда. — Скучно ей! Как будто где-нибудь в другом месте весело! Теперь уж какое веселье!

— Пошли есть улиток! — говорил время от времени Альберто, потирая руки.

Они выходили из дому, пересекали площадь Карло Феличе с ее слабо освещенными портиками, почти безлюдными в десять вечера.

Входили в полупустую тратторию. Улиток не было. Альберто заказывал себе спагетти.

— Как, разве ты не на диете? — говорила Миранда.

— Заткнись! — отвечал Альберто. — Ты мне подрезаешь крылья!

— Я так устаю от Альберто! — по утрам жаловалась Миранда матери. Вечно ему не сидится на месте, не знает, чем себя занять! То ему есть хочется, то пить, то бежать куда-то! Все ищет развлечений!

— Он весь в меня, — говорила мать. — Я тоже не прочь поразвлечься! Например, куда-нибудь поехать!

— Да ну! — говорила Миранда. — Дома так хорошо! А может, мне на Рождество поехать в Сан-Ремо к Елене? — добавляла она. — Но с другой стороны, что там делать? Дома лучше!

— Знаешь, я играла там в казино! — рассказывала она матери, вернувшись из Сан-Ремо. — И продулась! Этот болван Альберто тоже. Мы вместе просадили десять тысяч лир!

— В Сан-Ремо, — сообщала мать отцу, — Миранда играла в казино. Они с Альберто проиграли десять тысяч лир!

— Десять тысяч! — бушевал отец. — Идиоты! Скажи им, чтоб больше не смели играть! Скажи, я категорически запрещаю!

И писал Джино: «Этот идиот Альберто проиграл крупную сумму в казино в Сан-Ремо».

После войны понятия отца о деньгах стали еще более расплывчатыми. Как-то во время войны он попросил Альберто купить ему десять банок сгущенки. Альберто достал их на черном рынке, заплатив более сотни лир за банку. Отец спросил, сколько он ему должен.

— Да брось ты, — ответил Альберто, — ничего.

Отец вложил ему в руку сорок лир и сказал:

— Сдачу оставь себе.

— Знаешь, мои акции «Инчета» опять упали! — говорила Миранда матери. Продать, что ли, их? — И улыбалась беззаботно и лукаво, как всегда, когда говорила о своих проигрышах или выигрышах.

— Знаешь, Миранда продает свои акции, — говорила мать отцу. — И нам советует продать наши на недвижимость.

— Да что она понимает, эта курица! — кричал отец.

И все же задумывался. А потом спрашивал у Джино: — Ты тоже считаешь, что мне лучше продать акции на недвижимость? Миранда советует. Уж она-то понимает в биржевых делах. У нее нюх. Ее отец, бедняга, был маклером.

— Я в этом ничего не смыслю, — отвечал Джино.

— Что правда, то правда, ты действительно ничего не смыслишь! Все мы такие — нет у нас нюха на деньги!

— Зато мы умеем их тратить, — замечала мать.

— Ну уж ты-то конечно! — говорил отец. — А про меня этого не скажешь. Вот этот костюм я ношу уже семь лет!

— Да, Беппино, это очень заметно. Он весь потертый, поношенный! Пора бы тебе новый купить!

— Еще чего! И не подумаю! И этот вполне сойдет. Только заикнись еще о новом костюме!.. Вот и Джино тоже, — добавлял он, — совсем не мот. Он такой скромный! И запросы у него скромные! А Паола, эта тратит напропалую. У вас у всех деньги так и текут сквозь пальцы, у всех, кроме Джино. Все вы транжиры.

— Джино, — говорил он, — к другим такой щедрый, а для себя ничего ему не надо! Он лучше всех, Джино!

Иногда из Флоренции приезжала Паола — одна, на машине.

— Опять одна? Опять на машине? — ругал ее отец. — Прекрати эти штуки! Это же опасно. А если у тебя в дороге шина спустит? Надо было взять с собой Роберто! Роберто в машинах разбирается. С детства имел страсть. Как сейчас помню, только о машинах и говорил. Ну давай, — прибавлял он, — рассказывай, как там Роберто!

Роберто был уже совсем взрослым, учился в университете.

— Очень хорош сын у тебя! Такой покладистый парень, — говорил отец. — Только вот за юбками уж слишком бегает. Смотри, как бы не женился!

У Роберто была моторная лодка, и летом со своим другом Пьером Марио они на ней ходили в море. Один раз у них сломался мотор, а море штормило, они еле-еле выбрались.

— Не смей отпускать его в море с этим Пьером Марио! Это опасно! — говорил отец Паоле. — Будь с ним построже! А то он тебя совсем не слушает!

— Паола плохо воспитывает детей, — говорил он, просыпаясь по ночам, матери. — Слишком их избаловала — делают, что хотят! Кучу денег тратят! Вот ненасытные!

— Ой, Терсилла! — восклицала Паола, входя в гладильную. — Как я рада тебя видеть!

Терсилла вставала, улыбалась, обнажая десны, расспрашивала Паолу о ее детях — о Лидии, Анне, Роберто.

Терсилла шила штаны моим сыновьям. Мать все время боялась, что они останутся без штанов.

— Если б не я, ходили бы с голой задницей! — говорила она.

Из боязни, что они будут ходить «с голой задницей», она заставляла Терсиллу шить по пять или шесть пар зараз.

— Зачем столько? — недоумевала я.

— Ну да, — язвила она. — Ты ведь у нас советская! Ты за суровую жизнь! А я хочу, чтобы дети были одеты! И не допущу, чтобы они ходили с голой задницей!

Когда приезжала Паола, мать уходила с ней под ручку болтать и рассматривать витрины под портиками. Она жаловалась Паоле на меня.

— Все молчит, слова из нее не вытянешь! И к тому же коммунистка! Совсем советская стала!

— К счастью, у меня есть мои дети, — говорила она, имея в виду моих детей. — До чего ж они милы! Я их просто обожаю! Все трое мне нравятся, даже не знаю, кого выбрать! Да, к счастью, у меня есть дети, и скучать мне некогда. У Наталии они бы ходили по улице с голой задницей, если б не я — у меня они одеты! Если что, зову Терсиллу!

Старый портной Белом умер. Теперь мать заказывала платья в каком-то магазине под портиками, который назывался «Мария Кристина». А свитера и кофточки покупались у Паризини.

— Это же от Паризини! — говорила она, показывая Паоле только что купленную кофточку, точь-в-точь так же, как о яблоках, которые подавали к столу: — Это же карпандю!

— Послушай, — говорила она Паоле, — пойдем к «Марии Кристине»! Хочу заказать себе шикарный костюм!

— Зачем тебе костюм, — возражала Паола, — у тебя их полным-полно! Ты одеваешься как швейцарка! Закажи себе лучше элегантное черное пальто и какую-нибудь этакую шляпу, чтобы надевать вечером, когда ты ходишь к Фрэнсис!

Мать заказывала черное пальто. Но потом говорила, что оно тянет в плечах, заставляла Терсиллу его переделывать и все равно не носила.

— Поглядите на эту мадам! — говорила она. — Подарю-ка я его Наталине!

И, как только уезжала Паола, заказывала себе новый костюм, в котором спустя некоторое время появлялась у Миранды.

— Ты что, — говорила Миранда, — сшила себе новый костюм?

И мать отвечала:

— По одежке встречают!

У Паолы в Турине остались подруги; приезжая, она иногда встречалась с ними. И мать ее всегда ревновала.

— Почему ты без Паолы? — спрашивала ее Миранда.

— Да она пошла к Ильде. А я эту Ильду плохо переношу. Длинная, как жердь, совсем не красивая. Не люблю таких высоких. К тому же она всем плешь проела со своей Палестиной.

Ильда насовсем уехала из Палестины, но говорила о ней часто. Ее брат, Сион Сегре, стал владельцем фармацевтической фабрики. С Альберто они по-прежнему дружили.

Альберто говорил Паоле:

— Пошли сегодня вечером с Ильдой и Сионом есть улиток?

— Я улиток не люблю, — замечала мать.

И оставалась дома смотреть телевизор. Отец презирал телевизор, считал, что он для недоумков. Но матери не запрещал его смотреть — как-никак подарок Джино. Более того, если она вечером его не включала и садилась в кресло с книгой, отец говорил:

— Что ж ты телевизор не включаешь? Включи! Иначе зачем он нужен? Джино его тебе подарил, а ты его не смотришь! Он на тебя столько денег потратил, так ты хотя бы смотри!