Парижанки - Мариус Габриэль - Страница 38

Они пробирались по многолюдной лестнице к своей ложе. На Жози было фантастическое и очень дорогое платье от Лелонга[35] из нескольких метров золотистого шелка, столь пышное, что приходилось придерживать подол. Такое расточительство во времена крайней экономии, равно как и роскошные званые ужины, служило признаком большой власти и больших денег. На Арлетти было лавандовое платье. Она и раньше подозревала, что этот цвет ей не идет, а сейчас, увидев себя в огромных зеркалах с золочеными рамами, лишь убедилась в том, что такой оттенок делает ее кожу мертвенно-бледной.

— Моя точка зрения заключается в том, что мы всего лишь наблюдаем исторический процесс, который за последние несколько веков совершил не один оборот, — продолжила рассуждать Жози.

— Просвети же меня скорее, — отозвалась Арлетти.

— Разве не то же самое случилось, когда римляне под руководством Юлия Цезаря захватили Галлию? Сначала мы с ними сражались, потом смешались с завоевателями. Мы выучили их язык, приняли их законы и поставили римских богов на свои алтари. И хвала небесам, что мы так поступили!

— Хвала небесам, — повторила Арлетти.

— Иначе мы по-прежнему бегали бы с голым задом.

— Ты, возможно, и бегала бы с голым задом. С тебя станется. А я бы добыла медвежью шкуру, чтобы прикрыть свой.

— Тебе пришлось бы изрядно постараться, чтобы вместо этого медведь не добыл твою шкуру. Но позволь мне закончить урок истории. То же самое происходило тысячу лет назад с нормандской династией. Светловолосые викинги-завоеватели и их франкские жены заложили основу современной французской расы. И вот теперь, как видишь, сюда пришла новая высшая кровь.

— Вижу. Значит, немцев можно назвать новыми римлянами?

— Именно! Через одно-два поколения мы смешаемся с ними и станем частью правящей расы Европы.

— И наших детей будут звать Гензель или Гретель.

Они добрались до своей ложи. Капельдинер низко поклонился Жози и отодвинул в сторону тяжелую бархатную гардину, закрывавшую вход. Они пришли первыми, поэтому для начала облокотились на балюстраду, оглядывая публику. Из партера поднимались гул и разноголосый смех, смешанные с облаками парфюма и сигаретного дыма. Зал был почти полон, в нем гудел пестрый парижский улей со своими трутнями и опасными шершнями. Убранство, как обычно, радовало яркими красками и позолотой; новой приметой времени служил лишь мрачный немецкий орел, закрепленный над сценой.

Вскоре музыканты стали заполнять оркестровую раму, рассаживаясь по местам. Раздались звуки настраиваемых инструментов.

Жози, знавшая всех и вся в высшем обществе, развлекала Арлетти хлесткими комментариями. Каждый, о ком она говорила, прекрасно устроился во время оккупации. Графине не нравился термин «коллаборационизм», поэтому она предпочитала говорить, что ее приятели «работают с немцами», и замечала, что сотрудничество с новой властью настолько же полезно, насколько опасно может быть сопротивление ей. Объединение с нацистами она считала полезным для Франции, Германии и всей Европы: по ее словам, благодаря ему люди станут здоровее, богаче и мудрее.

— Ах, если бы ты не отказалась работать на «Континенталь»! — вздохнула Жози. — Стоило ли отвергать все эти чудесные фильмы один за другим? Ты могла бы заработать такие деньги, о которых и не мечтала!

— Я предпочитаю возможность крепко спать и видеть радужные сны, — спокойно ответила Арлетти. — К тому же сценарии, которые мне присылали, были омерзительны. Сколько ни говори о высшей расе, вкус в области кинематографа у немцев отвратительный.

— Никогда бы не подумала, что ты такой сноб.

— Я как яйцо, которое предпочтет свариться вкрутую, нежели превратиться в суфле.

Жози захихикала.

— Не уверена, что поняла твою метафору, дорогая.

— Яйцо вкрутую сохраняет упругость и свежесть в течение нескольких дней. Его можно отварить в среду, а в воскресенье взять с собой на пикник. А суфле расползается по тарелке еще до того, как его вынесут из кухни. Это просто пена, которая никогда не подарит сытости.

— То есть?

— То есть я считаю себя серьезной актрисой, а не субреткой.

Жози склонилась к перилам балкона и всмотрелась в другие ложи:

— Антуанетты сегодня нет. Обычно она таких вечеров не пропускает. Ты давно ее видела?

— Давно.

— Вот и я о том же. Очень надеюсь, что она не выкинула очередную глупость.

Бархатная портьера снова шевельнулась, и в ложу вошли другие зрители во главе с немецким послом Отто Абецем. Нынче вечером он сменил мундир на фрак с галстуком-бабочкой. Правда, костюму не удалось смягчить высокомерное выражение его лица. С ледяным безразличием поприветствовав Арлетти, он тепло поцеловал руку Жози де Шамбрюн.

Вместе с Абецем пришли два старых друга Жози: маркиз и маркиза Полиньяк. Мельхиор де Полиньяк был весел и энергичен, насколько это было возможно. Он унаследовал дом шампанских вин Помери и обладал достаточным даром предвидения, чтобы еще до войны проникнуться идеями Гитлера, благодаря чему стал нацистским фаворитом среди французской знати. Его светловолосая жена, американка Нина, очаровательная в пронзительно-желтом наряде, несла в руках ведерко со льдом, где покоились две бутылки фамильного шампанского. Она заверила всех, что этот напиток куда лучше того, что подают в буфете.

За Полиньяками следовали другие сотрудники немецкого посольства: Эрнст Ахенбах с невинным лицом, сиявший улыбкой и бликами круглых очков, который, как все знали, согнал сотни евреев в лагеря, и Рудольф Шлайер, генконсул рейха в Париже, пухлый улыбчивый мужчина с гитлеровскими усиками, способный учуять еврея сквозь каменную стену и поклявшийся очистить Францию от еврейской крови. Их сопровождали жены, прибывшие в Париж за покупками. В эти дни франк практически ничего не стоил, а шикарные магазины работали только для немцев, поэтому новые господа грузовиками скупали и увозили меха, шелка и украшения. И нынешним вечером жены чиновников хвастались своими приобретениями.

— Удивлена, что в магазинах еще остались товары, — сухо заметила Арлетти, проигнорировав суровый предупреждающий взгляд Жози.

Последним появился офицер в безукоризненно сидящей форме, при виде которого Арлетти особенно остро пожалела о выборе цвета своего платья. Ярко-голубые глаза Ганса-Юргена Зеринга отыскали ее, и тут же его лицо засветилось искренней счастливой улыбкой, поразившей Арлетти прямо в сердце.

Он сел прямо у нее за спиной и наклонился вперед, шепнув:

— Я надеялся, что вы будете здесь сегодня. Все время о вас думал.

— А я думала о вас, — услышала она собственный ответ. Удивительно, но она сама этого не осознавала, пока не сказала вслух. Арлетти действительно не могла избавиться от мыслей о Фавне вот уже несколько дней. Словно она гуляла по чудесному заброшенному пляжу и увидела на песке удивительно красивую ракушку, но прошла мимо. Теперь же, вернувшись, она снова нашла ее и подобрала, а та будто только и ждала прикосновения ее пальцев. Сердце актрисы ускорило ритм.

— Мне нравится ваша улыбка, — сказал Зеринг.

— Спасибо, мне тоже. Где бы я без нее была? Жози, заметив, что они разговаривают, тоже склонилась поближе:

— Мой дорогой Ганс-Юрген, у меня есть к вам очень важный вопрос. Что вы предпочтете: яйцо вкрутую или суфле?

— О, на этот вопрос легко ответить. Суфле чудесно, но яйцо вкрутую — продукт куда более существенный. С ним всегда все понятно. И кстати, хотя мало кто об этом знает, правильно отваривать яйца — целое искусство.

— Надо же, какой хороший ответ, — проворковала Жози, бросая улыбку Арлетти. — Надеюсь, вам действительно нравится, когда яйцо сварено вкрутую.

Свет погас, и зал погрузился в тишину. Потом раздались аплодисменты: появился дирижер. Зазвучали первые аккорды.

В темноте Арлетти почувствовала, как легкая и теплая ладонь накрыла ее руку.

— Жаль, что так быстро выключили свет, — прошептал Ганс-Юрген. — Я не могу отвести от вас глаз.