Парижанки - Мариус Габриэль - Страница 4

Жизнь в роскошном отеле кипела. К магазинчикам возле лифтов тянулись очереди туристов, мечтающих приобрести дорогие парижские сувениры: украшения с бриллиантами, шелковые шарфы, инкрустированные черепаховым панцирем косметички и всевозможные нарядные мелочи.

Перед стойкой администратора маялась целая толпа новоприбывших гостей, за которыми выстроились золотистые тележки с багажом, украшенным монограммами. Повсюду звучала британская, американская и немецкая речь.

Арлетти удалось пробраться сквозь толпу, не привлекая внимания поклонников. Швейцар приподнял шляпу и улыбнулся ей на прощание. Как и прочие работники отеля, он был прекрасно осведомлен о встречах актрисы с герцогиней д’Аркур. От здешнего персонала ничего нельзя было утаить. Однако в «Ритце», к счастью, умели хранить чужие тайны, не пытаясь получить с них выгоду или скомпрометировать постояльцев, — признак заведения высочайшего класса.

Актриса вышла на просторную Вандомскую площадь, средоточие модной жизни Парижа. В центре с вершины бронзовой колонны на город взирал бронзовый Наполеон, держа в одной руке глобус, а другую положив на эфес шпаги. Прикрыв глаза рукой, Арлетти бросила взгляд на покрытую зеленоватой патиной фигуру. Хорошо вознестись так высоко, подумалось ей. Но уж слишком долго падать.

Глава третья

Весь неблизкий путь домой, на Монмартр, Оливия думала о единственном за сегодня заказчике и о его необычной манере вести разговор. Молодой человек стал лучшим воспоминанием о не самом удачном воскресенье. Она с удовольствием ждала будущей встречи с ним и новой словесной пикировки. А его сто пятьдесят франков, упрятанные поглубже в карман, обещали сегодня приличный ужин в ресторане, а то и утешительный стаканчик вина.

Ее квартира располагалась на верхнем этаже обветшавшего дома на узкой, круто уходящей вверх улочке квартала художников. Жилье не отличалось ни удобством, ни дешевизной, зато Оливии принадлежал весь верхний этаж, а из окна открывался вид на настоящий виноградник, который, как говорят, посадили специально, чтобы сдержать расползавшиеся по холму неприглядные постройки.

Правда, попасть домой она могла только пройдя между Сциллой и Харибдой, в роли которых выступали хозяйка дома и ее муж. Они вот уже много лет были в разводе и жили порознь, но двери их квартир выходили в один коридор друг напротив друга. Оливия попыталась тихо прокрасться между ними, но удача ей не улыбнулась. Двери распахнулись, и в коридор по обе стороны высунулись злые лица.

— Так больше не может продолжаться! — прошипела мадам де ла Фей. — Вы, мамзель, задолжали мне за две недели!

— Сегодня воскресенье, так что уже за три недели! — поддакнул ее муж с другой стороны.

Де ла Феи ненавидели друг друга, но легко объединялись перед лицом общего неприятеля. У мадам де ла Фей было хищное, почти ястребиное лицо, а дыхание месье де ла Фей вполне могло сойти за горючее.

— Здесь вам не приют, милочка. У нас даром не живут.

— Мне ужасно жаль, — пробормотала Оливия, съежившись. Мне пришлось потратиться на холст и краски…

— Ваши личные траты нас не интересуют, — перебила ее мадам де ла Фей. — Вынуждена предупредить: либо вы расплатитесь, либо завтра же собирайте вещички. У меня уже есть желающие на вашу квартиру.

Оливия подумала о деньгах, которые лежали в кармане, и о тех, что появятся в среду.

— Если подождете всего пару дней…

Мадам де ла Фей сложила на груди мощные руки.

— Больше никаких отсрочек.

Ее муж в это время внимательно рассматривал красными глазками содержимое сумки Оливии.

— Ага, сегодня у вас был один заказчик, — объявил он, указывая на картину обвинительным перстом.

— Да, но…

— Она получила заказ, — прошипел де ла Фей жене. — Значит, у нее есть деньги!

— Итак, я жду. — Женщина протянула руку, не давая девушке пройти. — Платите или съезжайте. — На лице у нее застыло неумолимое выражение.

У Оливии сжалось сердце. Она сунула руку в карман, где лежали деньги, полученные от Фабриса Дарнелла.

— Здесь всего сто пятьдесят франков… Домовладелица взвесила на ладони пригоршню мелочи вперемешку со скомканными банкнотами.

— За одну неделю хватит. Остальные деньги внесете к пятнице, или освобождайте помещение.

Просить об отсрочке было бессмысленно. Двери захлопнулись, и Оливия осталась в темном коридоре. Лишившись всех денег до последней монетки, она мрачно поплелась на лестницу. Мечты о хорошем ужине и бокале вина испарились.

Можно было не сомневаться, что в среду де ла Феи с той же легкостью вытрясут из нее и вторую часть денег Фабриса. Едва ли его появление останется незамеченным: у Оливии не так уж много посетителей. Если в самое ближайшее время картины не начнут продаваться, ее парижскому приключению придет конец. И все-таки, несмотря на неудачи последних месяцев, мысль об отъезде разбивала Оливии сердце. Она полюбила этот чудесный город, в котором так трудно выжить.

Оливия открыла дверь и вошла в комнату с высоким потолком, где три стены были увешаны ее работами. В четвертой стене находилась дверь на узкий балкон, чуть шире ступни, откуда открывался роскошный вид на виноградник и бесчисленные закопченные трубы над крышами Монмартра. Как раз в это время далекие купола базилики Сакре-Кёр вырисовывались четким силуэтом на фоне золотого заката.

Этот вид служил главным достоинством ее жилища. В целом же оно оставляло желать лучшего: голый дощатый пол щетинился занозами, а мансардные окна, дающие драгоценный свет, столь необходимый для работы, пропускали воду. К тому же скрипучая железная кровать, поставленная здесь мадам де ла Фей, вполне могла побывать на революционных баррикадах, если судить по возрасту и состоянию. Меблировку дополняли стол, пара стульев и маленькая раковина в углу, где из крана текла только холодная вода. Неопрятная ванная комната с огромной ванной на гнутых лапах размещалась этажом ниже.

Погода стояла теплая, и топить старую железную печь пока не было необходимости, поэтому Оливия ограничилась тем, что разогрела на ужин банку консервированной фасоли на той же маленькой спиртовке, где растапливала даммару[3], которой покрывала готовые картины.

Оливия ела прямо из банки, выйдя на балкон, что позволило не только насладиться замечательным видом, но и отгородиться от ароматов льняного масла, дегтя, воска, холста и даммары, пропитавших комнату; Де ла Феи не были идеальными домовладельцами, но обладали редким достоинством: безразличием к запахам, сопровождающим ремесло художника. Самой Оливии они даже нравились, но мало кто из ее знакомых разделял это чувство.

Быстро работая ложкой, Оливия вернулась к утренним размышлениям о том, насколько далеко она забралась от родного Линдстрема. Да, в родительском доме она ела гораздо чаще и разнообразнее, но сейчас, глядя на раскинувшийся у ног Париж, просто не могла предаваться унынию.

Париж! Этот город имел над Оливией магическую власть с самого ее детства. Виной всему была мать, которая, по мнению остального семейства, забивала дочери голову романтическими глупостями.

Семейство — или большая его часть — перебралось в Америку в 1860-х годах, когда в Швеции выдалось несколько неурожайных лет подряд. Олсены быстро влились в местные дружные сообщества, считая себя истинными американцами, однако не забывая о своем наследии. Больше всего они ценили трудолюбие, упорство, благочестие и полное отсутствие воображения. Но Оливии этого было мало, чтобы ощутить себя по-настоящему живой, и мать оставалась единственным человеком, который ее понимал.

Правда, Гитте единственная из семейства Олсен побывала во Франции и своими глазами видела знаменитый сад Клода Моне с его полными кувшинок прудами и мостиком в японском стиле. Эта поездка, хоть и произошла до рождения дочери, нашла отражение в имени, которое позже получила девочка: Оливия Живерни[4].