Парижанки - Мариус Габриэль - Страница 42

Оливия ничего не рассказывала Мари-Франс о фотоаппарате и встречах с Джеком. Бедной женщине и так было тяжело, не хотелось добавлять ей лишних переживаний.

Девушка поцеловала пальцы и приложила их к надгробию, собираясь уходить. Ее старый учитель, Ласло Вайс, жил недалеко отсюда, и у нее как раз осталось время, чтобы зайти к нему по дороге домой.

Рю Лепик так и не убрали, и морковная ботва и капустные листья по-прежнему напоминали об овощном рынке. Старики собирали то, что еще годилось в пишу, хотя Оливия прекрасно понимала: цель этих людей — отнюдь не навести порядок. В Париже был голод.

Девушка позвонила в дверь. Ей пришлось долго ждать, прежде чем послышался шорох и шарканье, и наконец за смотровой решеткой показалось лицо Ласло. Глаза старого венгра ожили, как только он ее узнал. Когда дверь открылась, девушка увидела, как высох и сгорбился мэтр.

— Последнее время я нечасто выхожу на улицу, — признался он. — Там небезопасно: и бандиты, и немцы.

— У вас есть еда?

— Мне повезло: у меня есть соседи, которые покупают мне продукты, и еще одна девушка, которая приходит делать уборку и приносит яйца со своей домашней фермы. — Но выглядел старик жалким и запущенным.

— Немцы вас не беспокоят? — спросила Оливия.

— Они заходили и записали мое имя; правда, их больше интересовали трудоспособные мужчины. Меня они сочли нетрудоспособным, и я не стал возражать. А потом они любезно сообщили, что мои картины — дегенеративное искусство. — Он грустно улыбнулся. — Я же принял эти слова как лучшую из похвал. Вот только, боюсь, нацисты сюда еще вернутся. — Он вытащил из папки желтый листок и протянул Оливии: — Я их собираю.

На странице было напечатано нечто вроде комикса под заглавием: «Раковая болезнь, пожирающая Францию». Он начинался с изображения крючконосых евреев, захватывающих страну, радостно набивающих карманы деньгами и разжигающих войны в собственных интересах. Дальше богатые евреи соблазняли жен ушедших на войну солдат, а заканчивалась история изгнанием евреев и картинкой с благодарными французами, пожимающими руку немецким солдатам.

— Сочувствую, — сказала Оливия, возвращая страницу старику, — Это омерзительно.

— Листовки бывают разные, — добавил Ласло, пряча бумагу в папку, где уже лежала целая коллекция. — И рисунки вполне выразительные, ты не находишь? Их сделал художник, такой же, как ты и я.

— Оккупация не будет продолжаться вечно.

— Но мне не суждено увидеть ее окончание, — Он положил дрожащую руку девушке на плечо. — Я уже смирился. Но ты, Оливия, ты должна уехать, причем сейчас же. Здесь тебя больше ничто не держит. Фабрис мертв. Прости, что я не воспользовался приличествующими случаю эвфемизмами.

— Не нужно никаких эвфемизмов. Я только что была на его могиле.

— Будь он жив, сам велел бы тебе бежать отсюда. Твоя страна скоро может вступить в войну против Германии. Что ты тогда будешь делать?

— Бороться, — тихо ответила Оливия. — Как борюсь уже сейчас. И я не собираюсь никуда бежать.

Близился комендантский час, и ей было пора идти. Она тихо положила деньги на столик, где мэтр их обязательно увидит. Обняв старика на прощание, девушка почувствовала, как он исхудал: кожа да кости. Когда она уходила, Вайс перебирал листовки с антисемитской пропагандой, словно ища там ответ на какой-то важный вопрос.

Девушка выскочила на рю Лепик и побежала к Монмартру.

Глава шестнадцатая

Арлетти не столько услышала, сколько кожей ощутила молчание, накрывшее зал, едва они вошли в ресторан отеля «Ритц».

Она привыкла к тому, что ее везде узнают, но теперь впечатление было другим. Стоило им с Зерингом появиться, воцарялось мертвое молчание. Люди прерывали разговоры и оборачивались, чтобы посмотреть на актрису и на человека в форме рядом с ней, а потом начинали шептаться.

И дело не в том, что в ресторане не было француженок рядом с мужчинами в немецкой военной форме. Один из самых больших столов как раз занимали три такие пары, которые уже достаточно угостились шампанским и оглушительно хохотали. При виде молодых красавиц рядом с пожилыми обрюзгшими нацистами публика привычно пожимала плечами.

Однако Арлетти знала, что ее судят по-другому и появления с Зерингом ей не простят. Стенки сияющего кокона ее счастья задрожали, и она кожей ощутила прикосновение холода.

Но тут Зеринг взял ее за руку, и кокон тут же восстановился, засияв ровным золотым светом.

Поль, вышколенный метрдотель ресторана «Л’Эспадон», незаметно отвел их к самому уединенному столику, расположенному в углу зала. Там они были не видны остальным посетителям — если только две дамы, сидевшие за соседним столиком, не станут беспардонно оборачиваться, бросая на пару осуждающие взгляды. Впрочем, судя по всему, пресловутые дамы, разряженные по последнему писку моды, собирались сполна удовлетворить свое любопытство. Кокон снова замерцал.

— Ты побледнела, — заметил Зеринг, как только они уселись на обитые бархатом стулья друг напротив друга. — Тебе нехорошо?

После поразительной близости, которая возникла между ними в консерватории, актриса внезапно почувствовала себя неловко в его присутствии.

— Возможно, нам не стоило сюда приходить.

— Разве ты не рада нашей встрече?

— Очень рада. Вот только…

— Только что?

— Сам знаешь.

Зеринг подался вперед:

— Не обращай на них внимания. Эти люди не имеют к нам никакого отношения, как и мы к ним.

Его взгляд был способен стереть все дурные предчувствия и опасения Арлетти. Или почти все.

— Я для них нечто вроде символа.

— Символа прекрасной Франции?

— Я не настолько самонадеянна. Но кое-что все же значу. И публике не нравится видеть меня…

— Со мной, — тихо произнес Ганс-Юрген, закончив фразу за нее.

— С представителем оккупационных войск. — Актриса улыбнулась. — Который к тому же красив как бог.

— Ты хотела сказать, как дьявол.

— Между богом и дьяволом не такая уж большая разница. Но остроконечные уши определенно указывают на принадлежность к дьявольскому лагерю.

— Пусть на нас глазеют сколько угодно. Мне ничто не испортит этот вечер.

— Мне тоже. Приятно показаться в обществе с обладателем таких ушей. Жози говорит, что тебя надо воспринимать как Юлия Цезаря, явившегося приобщить к цивилизации галльских варваров.

— По-моему, все обстоит как раз наоборот. Я явился, чтобы ты приобщила меня к цивилизации.

Официант подал меню, и они выбрали шатобриан и «Сент-Эмильон» 1900 года.

— Как жаль, что мы не встретились при других обстоятельствах, — заметил Зеринг, когда они сделали заказ. — Мне отвратительна эта война. Да и все войны. Я достаточно насмотрелся на сражения в Испании.

Взгляд Арлетти скользнул по ленточкам за участие в операциях на кителе Зеринга и по ордену Железного Креста.

— Ты был в Испании?

— Да, в составе легиона «Кондор»[38].

Это название повсюду сеяло ужас.

— И повинен в тех зверствах?

— Зверства там были повсюду.

— Но ты в них не участвовал?

— Участвовал. Не могу сказать, что на моих руках нет крови невинных.

Арлетти посмотрела ему в глаза:

— Но ведь ты нацист?

— Да, я вступил в партию в тридцать восьмом. Поздновато, чтобы сделать карьеру, но как раз вовремя, чтобы принять участие в войне. Отец давно меня подбивал, и надо было его послушать. Он очень мудрый человек, многого добившийся на дипломатическом поприще.

Арлетти переплела пальцы и оперлась о них подбородком.

— Расскажи о себе.

— Тебя ждет история разочарований, — предупредил Зеринг. — В молодости я решил искать удачи в Южной Америке. Но, увы, не проявил никаких талантов в бизнесе и уехал оттуда беднее, чем прибыл. Потом мне доверили представлять Германию на берлинских Олимпийских играх тридцать шестого года в конных видах спорта, но прямо накануне я самым глупым образом сломал руку. Поэтому пришлось только смотреть с трибуны, как наша команда легко собирает все золотые медали. Я писал стихи, но ни один издатель не согласился их публиковать. Смирившись, я решил остановиться на юриспруденции.