Парижанки - Мариус Габриэль - Страница 48

Когда Оливия чуть погодя спускалась по лестнице, мадам де ла Фей высунулась в дверной проем, точно престарелая гарпия, выискивающая жертву:

— Завела нового мужчину, дорогуша?

— Ему пришлось остаться из-за комендантского часа, — стала оправдываться Оливия.

— Пока ты платишь аренду, мне без разницы, чем ты занимаешься, — перебила мадам де ла Фей с хищной улыбкой.

Теперь Оливия платила ей за каждую неделю вперед, поэтому нынешние отношения с хозяйкой можно было назвать мирными.

— Вообще-то, давно пора найти того, кто согреет тебе постель! — крикнула она вслед быстро удаляющейся девушке. — Из мертвецов неважная компания.

С тех пор, как открылся второй фронт с Россией, в «Ритце» изрядно прибавилось военных. Были установлены пулеметы, смотрящие дулом на Вандомскую площадь, а перед входом теперь всегда дежурили два бронеавтомобиля. В отеле то и дело попадались эсэсовцы в серой форме, высоких сапогах и фуражках с серебристым орлом на околыше.

Отряды, ранее охранявшие высокопоставленных партийцев, теперь превратились в небольшую частную армию, которая занималась настолько ужасными делами, что о них решались говорить только шепотом. До сих пор покровительство Геринга спасало Оливию от преследований, но она понимала, что ситуация меняется и эсэсовцы входят в настоящую силу. Их команды звучали все более громко и властно, и даже приближенные Геринга начали заискивать перед солдатами СС.

Бланш Озелло как раз спорила с одним из них в гостиной, где любила перед обедом поиграть в бридж. Худощавая женщина в светло-розовом костюме от Шанель выглядела совсем хрупкой рядом с крупной фигурой в темно-синей форме, угрожающе возвышавшейся над ней. Большие карие глаза Бланш метали в офицера СС сердитые молнии.

— Нельзя же торчать здесь весь день! — выговаривала она ему. — Вы пугаете клиентов. И вообще вы похожи на Бориса Карлоффа[41], только болтов в шее не хватает. Как, по-вашему, гостям расслабиться, когда вы висите над душой?

— У меня есть приказ, — возразил офицер, сверля Бланш не менее пронзительным взглядом.

Партнеры мадам Озелло за игральным столом заметно нервничали, как и другие посетители гостиной, собравшиеся на предобеденный коктейль. Но жену управляющего их реакция не смущала.

Мне нет дела до ваших приказов. Имейте в виду, милейший: это мой отель, и здесь исполняются мои приказы. Или придется сообщить Генриху Гиммлеру, какое безобразие вы тут устроили.

Отвага Бланш внушала ужас и восхищение. Если бы офицер CG знал, что разговаривает с американкой, к тому же еврейкой, ее жизни угрожала бы серьезная опасность. Но, как ни странно, эсэсовец, как громадный доберман-пинчер, на которого набросился пекинес в розовых ленточках, мигом стушевался и покинул гостиную.

Оливия подошла к Бланш, пока та не вернулась к картам. Глаза мадам Озелло светились триумфом.

— Упоминание Гиммлера заставило мерзавца поджать хвост, — похвасталась она. — О нацистах стоит помнить одно: все они боятся друг друга. Сумеешь назвать правильное имя — и дело в шляпе.

— Бланш, можно вас на минутку?

— Конечно, детка. Что такое?

— Мари-Франс собралась увольняться. Мне неловко просить, но я бы очень хотела получить ее место. — Оливия понизила голос до шепота. — Это очень облегчит мою деятельность.

Бланш окинула ее задумчивым взглядом.

— Я поняла тебя. Да и лишняя монета не повредит, правда?

Не успела Оливия ответить, как к ним подбежал посыльный в сюртуке с медными пуговицами.

— Мадам Озелло, вас просят к телефону.

— Не уходи, я сейчас вернусь, — сказала она Оливии.

Девушка устроилась в углу гостиной и стала ждать. Гостиная, одна из самых красивых в отеле, была от пола до потолка отделана панелями из грушевого дерева; на встроенных стеллажах хранились под стеклом книги в сафьяновых переплетах. Глубокие кресла с округлыми спинками, обитые бархатом темно-красного цвета, стояли на обюссонском ковре[42] с легким цветочным орнаментом, созданным специально для этой гостиной. Когда солнце заглядывало в высокие арочные окна, становилось понятно, почему именно здесь состоятельные модницы любят собираться посплетничать. Специально для дам на небольших столиках стояли накрытые высокими стеклянными колпаками блюда с разноцветными пирожными «макарун» и бесперебойно работал бар.

Когда Бланш вернулась, на лице у нее блестели слезы.

— Сволочи, — процедила она сквозь сжатые зубы.

— Что случилось?

— Нацисты снова взялись за евреев. И теперь арестовывают их тысячами. Начали на рассвете, прочесывают Одиннадцатый округ, проверяют документы, заходят в магазины и дома. И всех евреев, которые попадаются им в лапы, сгоняют в грузовики и куда-то увозят. Одному богу известно, что будет с ними дальше.

Оливия сразу подумала о Ласло Вайсе.

— Мой старый учитель живет в Девятом округе. Надо скорее предупредить его!

— Подожди, торопыга, — удержала ее Бланш, положив руку на плечо Оливии. — Ты ему ничем не поможешь.

— Мне пора.

— Не ходи туда! — крикнула Бланш в удаляющуюся спину Оливии.

Вокруг было полно немецких военных грузовиков и черных «ситроенов», которыми пользовались гестаповцы. Иногда в море стальных касок мелькали кепи французских жандармов, которые активно помогали фашистам в рядовых операциях по зачистке. Но на этот раз, как и сказала Бланш, масштаб был несравнимо больше.

На улицах стояли толпы людей в потрепанной одежде, которых сгоняли в грузовики. Некоторые из несчастных держали в руках чемоданы или узлы с небогатым скарбом, другие были в рабочей униформе. Как ни странно, у горожан были совершенно безропотные лица, словно нацисты каким-то образом сумели убедить народ в правомочности своих действий. А может, эти люди просто хотели, чтобы страдания наконец закончились?

Оливию дважды останавливали и проверяли документы, и оба раза разворачивали, заставляя идти другой дорогой. В итоге, выбравшись из крохотной боковой аллейки, она оказалась на рю Лепик. Рынок процветал, несмотря на все тяготы военного времени. Сегодня как раз был базарный день, и местные домохозяйки вовсю торговались, пытаясь хоть немного сбить немыслимые цены и купить еды домочадцам. Жизнь шла своим чередом.

Оливия с трудом пробилась сквозь толпу к дому номер 17 и принялась колотить в дверь. Ей долго не отвечали, потом наконец послышалось тихое шарканье. Когда дверь открылась, сердце у девушки чуть не выскочило из груди. Перед ней стоял не Ласло, а одна из его соседок, маленькая старушка, носившая ему продукты. Ее морщинистое лицо застыло в маске скорби.

— За ним пришли сегодня рано утром. Раньше Ласло не трогали, ведь он совсем ослаб, но сегодня забрали.

Оливия не смогла сдержать слез.

— Его били?

— Он шел как агнец на заклание. Даже, кажется, улыбался в усы. А час спустя солдаты вернулись с другой машиной и вычистили всю квартиру Ласло. — Старушка отперла его дверь: — Вот, полюбуйся.

Оливия перешагнула порог. Мебели в квартире совсем не осталось, но в одной из комнат кучей валялись картины Ласло: разбитые рамы, разорванные холсты.

— Они забрали все его вещи, — пояснила хозяйка. — Даже старую одежду, краски и кисти. А картины уничтожили. Назвали их дегенеративным искусством, не отражающим реальности. — Она погладила по спине Оливию, которая рыдала от беспомощности. — А я вот тебя спрошу: что такое реальность? Кто знает?

— Вот она, реальность, — всхлипнула Оливия, указывая на гору уничтоженных картин. — Работы гения, превращенные в хлам.

— Что поделаешь, — сказала старушка. — Но он знал, что за ним придут, и передал мне кое-что для тебя. Вещица у меня в квартире. Идем.

Оливия поплелась за соседкой, покинув жилище Ласло, которое теперь стало пустым и мертвым, как прошлогоднее птичье гнездо, свалившееся с ветки. Казалось, тут никогда и не жили, а от художника остались лишь обломки искусства, в которое он вложил всю жизнь.