Парижанки - Мариус Габриэль - Страница 78

Когда фермер повернулся и пошел к дому, она его окликнула:

— Мистер Меррилл, а как лучше называть вашего сына?

Старик улыбнулся:

— Уильям.

— Уильям, — повторила девушка. — Мне нравится.

— Не Билли, не Билл и не Уилл. Никаких уменьшительных. Просто Уильям.

— Пожалуй, меня устраивает просто Уильям.

— Рад слышать, — ответил Джордж. Потом взмахнул рукой, указывая на дом, амбар и поля вокруг, и сказал: — Добро пожаловать домой, Оливия Олсен.

Едва установив мольберт, она принялась за работу. Размышлять о композиции или цветовом решении не пришлось: Оливия столько раз видела красный амбар во сне, что сейчас точно знала, как он должен выглядеть на картине. Она быстро сделала набросок углем и сразу достала несколько тюбиков краски под названием «английский красный», сделанной на основе окиси железа и приготовленной как раз для этого случая. Выдавив на палитру толстую красную змейку, девушка принялась смешивать оттенки с помощью мастихина.

Несколько работников фермы, которые грузили во дворе сено, с любопытством поглядывали в сторону художницы, но никто из них ее не побеспокоил.

Две собаки, которые решили составить ей компанию, дремали возле ног Оливии, время от времени поскуливая и дрыгая лапами, словно гоняя кроликов во сне. Вдруг обе разом вскочили и навострили уши, а потом бросились на дорогу с радостным лаем, приветствуя приближающуюся машину.

Оливия задрожала. У нее иногда случались приступы дрожи — горькая память о пребывании во Френе, — но сейчас причина была не в страхе.

Машина остановилась, и оттуда вышел мужчина. Это был он, ее Джек. Все так же высок, в тех же выцветших джинсах, которые запомнились ей по Франции, и с красным платком на шее. Увидев Оливию, он замер и долго стоял неподвижно. Потом медленно подошел к ней.

— Привет, селянка, — тихо произнес он, остановившись в паре шагов от девушки.

— Привет, дурень.

Она вытерла руки от краски и оглядела его, прикрываясь рукой от солнца, как козырьком. Его серые глаза были спокойны, а лицо с их последней встречи осунулось. Окинув его взглядом, Оливия убедилась, что руки и ноги у него на месте.

— Так тебя наконец отправили домой?

— Наверное, я попросту надоел начальству.

— Видимо, доставлял слишком много хлопот?

— Не без этого.

— Ты похудел.

— А вот ты отрастила чудесные пухлые щечки.

— Тебе нравится?

— Больше всего на свете.

Но он по-прежнему не подходил ближе, словно не веря, что Оливия настоящая.

— Я сам собирался тебя разыскать.

— Но я нашла тебя первой.

— Я не знал, захочешь ли ты меня видеть, ведь именно из-за меня ты пострадала.

— Не переживай, я придумаю, как тебе загладить свою вину.

— А еще я хотел немного прийти в себя перед нашей встречей.

— И об этом не беспокойся, Уильям, я живо поставлю тебя на ноги.

— Да, — улыбнулся он. — Думаю, у тебя получится, Оливия.

Она кивнула на свой мольберт:

— На самом деле я приехала всего лишь нарисовать твой амбар.

— Далековато ты забралась, чтобы всего лишь рисовать амбары.

— Честно признаться, этот амбар для меня особенно важен.

— Хочешь осмотреть его изнутри?

— Очень.

Он протянул ей руку, и девушка ее приняла. Так они и вошли в амбар, рука об руку, подальше от любопытных глаз рабочих. Когда-то он говорил, что строение напоминает церковь, и теперь Оливия его понимала. В обширном и прохладном пространстве со сложными конструкциями из крепких балок и стропил, наполненном рассеянным светом, пахло кедром, и девушка тут же вспомнила библейские истории своего детства о храме Соломона, построенном из древесины ливанских кедров. Помимо кедра она уловила запахи льняного семени, зерна, мешковины и бурбона.

— Большую часть того, что производится на ферме, мы продаем государству, — пояснил Уильям. — А здесь держим запасы для себя.

Оливия подняла голову. Когда глаза привыкли к полутьме, она увидела мешки кукурузы, пшеницы и ржи, аккуратно сложенные на чердаке, и бочки со зреющим виски. Здесь хранилось настоящее и будущее семьи Мерриллов, и здесь же станут хранить запасы их потомки.

Они прошли по центральному проходу до самой стены, которая опиралась на каменный фундамент. Девушка повернулась к Уильяму:

— Может, мне стоило подождать подольше?

— Нет

— Ты не сердишься?

— С чего мне на тебя сердиться, Оливия? Я не могу без тебя жить.

— А я не могу жить без тебя, Уильям. Это были самые трудные месяцы в моей жизни.

Он собрался что-то ответить, но голос у него сорвался. И тогда Уильям просто обнял Оливию и прижал к себе — так крепко, будто не собирался отпускать никогда.

От автора

В этой книге есть вымышленные персонажи и образы реальных людей, однако роман в целом является плодом воображения, а не исторической хроникой.

Отель «Ритц» сыграл уникальную роль в истории Франции времен оккупации. Это была единственная гостиница, размещавшая в своих номерах как высший офицерский состав фашистской Германии (вытребовавший себе девяностопроцентную скидку на все услуги), так и привилегированных представителей местного общества, скрывавшихся в изысканных номерах от тягот дефицита и ограничений военного времени. В результате на четыре года «Ритц» превратился в своеобразный рынок, где шла кипучая торговля информацией, предметами искусства, женскими телами, предметами роскоши и другими ценностями. К тому же «Ритц» служил идеальным убежищем, где оккупанты могли заключать разнообразные соглашения и вступать в связи — чаще всего запретные — с выдающимися французскими женщинами.

Арлетти до конца жизни оставалась противоречивой фигурой в истории культуры Франции. Ее потрясающая игра в фильмах «Северный отель» (1938), «Вечерние посетители» (1942) и «Дети райка» (1945) вошла в историю мирового кинематографа.

Однако актриса не предпринимала никаких попыток скрыть свой страстный военный роман с майором Гансом-Юргеном Зерингом, и в 1944 году Комиссия по очистке предъявила ей обвинении в коллаборационизме. Хотя Арлетти в итоге оправдали, ей так и не удалось восстановить репутацию.

После войны они с Зерингом остались друзья ми, она даже поддерживали его в попытках стать писателем, и рассказы Ганса-Юргена говорят об однозначном таланте. Арлетти уговорила Зеринга жениться на молодой, умной и состоятельной женщине по имени Анализа Пистор, у пары родилось двое детей.

В 1954 году Зеринг поступил на службу в Министерство иностранных дел Германии, как некогда его отец, и был направлен консулом в Анголу и Конго. В 1960 году в возрасте 52 лет во время купания с сыновьями в реке Конго Ганса-Юргена растерзал крокодил. Его вдова Анализа дружила с Арлетти до конца ее жизни.

Актриса умерла в 1992 году в Париже, в нищете, полностью ослепшей.

Коко Шанель после 1945 года провела много лет в изгнании в Швейцарии, в основном в компании со Шпацем фон Динклаге. Ее модный дом не работал пятнадцать лет, но в семидесятилетием возрасте кутюрье снова вернулась в мир моды. Ее первую после возвращения коллекцию французская пресса, не простившая Коко сближения с нацистами во время войны, разгромила. Однако довольно скоро Шанель вернула себе первенство на подиумах.

Восстановление ее модного дома спонсировал тот же деловой партнер, с которым она так долго судилась, — Пьер Вертхаймер. Он был одним из многих мужчин, покоренных этой удивительной женщиной. Они пересмотрели деловое соглашение, и Вертхаймер получил право на управление парфюмерным и модным бизнесом Шанель в обмен на ее полное пожизненное содержание и выплату всех налогов.

Коко вернулась в «Ритц» и жила там до самой смерти в 1971 году, в возрасте 87 лет. В общей сложности в знаменитом отеле она провела почти половину своей взрослой жизни.

Доктор Курт Бланке после войны выстроил успешную карьеру в Нижней Саксонии как юрист и политик. Его участие в преследовании французских евреев было забыто, и после его смерти одну из улиц города Целле назвали его именем. Однако внимание общественности, привлеченное этим фактом, привело к тому, что нацистское прошлое Бланке выплыло наружу. Улицу в спешке переименовали.