Сладкий яд (ЛП) - Кент Рина - Страница 30

Он что-то подсыпал ей в напиток, да?

Это единственное объяснение.

Или, может, с ним ей комфортнее, чем с тобой.

Я игнорирую этот тихий голосок, который нужно заткнуть кляпом.

Ни за что на свете она не потрахается с этим парнем сегодня вечером. Называйте это абсурдом, нелогичностью или чертовой собственнической ревностью, но Вайолет недоступна для других мужчин.

Она моя, пока я не перережу ей чертово горло.

И я больше не буду наблюдать за ней из тени.

Я быстро подхожу и встаю перед ними. Они резко останавливаются. Глаза блондинчика расширяются, а Вайолет поджимает губы и касается татуировки на своем запястье.

Я заставил ее нервничать. Отлично. Она никогда – и именно никогда – не должна чувствовать себя в безопасности рядом со мной.

Она открывает рот, но я говорю первым самым сладким тоном.

— Вот ты где, сладкая. А я повсюду тебя искал.

Ее губы приоткрываются, но прежде чем она успевает отреагировать, я вырываю ее руку из его хватки. Она теряет равновесие и падает мне на грудь.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закрыть глаза и не вдохнуть ее аромат.

Как чертов наркотик.

От нее пахнет нежными розами и бергамотом – дуновением спокойствия среди безумного хаоса.

А она не должна быть воплощением спокойствия, ведь она – одна из причин этого гребаного хаоса.

Я кладу руку ей на поясницу, и она вздрагивает, а на ее щеках появляется румянец.

Которого не было в ее жалких попытках флиртовать с Блонди.

Так ему и надо за то, что он позарился на то, что принадлежит мне.

— Ви? — спрашивает он, как чертов идиот, уставившись на нас такими круглыми глазами, что при других обстоятельствах это выглядело бы даже смешно.

Она приходит в себя. Ее тело, которое было мягким и податливым в моих объятиях, напрягается, а маленькие ручки сжимаются на моей груди.

Вайолет пытается оттолкнуть меня, как будто это в принципе возможно.

Я наклоняюсь и говорю так тихо, так близко к ее уху, что услышать меня может только она.

— Одно неверное движение, и я перережу ему глотку, а потом трахну тебя в его чертовой крови.

Ее глаза расширяются, когда я отталкиваю ее, все ее тело дрожит от шока.

Блондинчик смиренно стоит на месте, просто наблюдая, как и когда я выдернул ее у него из рук. Он не пытается защитить ее или притянуть к себе обратно.

И он в ее вкусе? Он даже на мужика, черт возьми, не похож.

— Кто ты Ви…

— Вайолет, — я притягиваю ее к себе, не убирая руку с ее поясницы. — Ее зовут Вайолет. И она моя, это все, что тебе нужно знать.

Я чувствую, как она напрягается, но не рискует сопротивляться. Потому что слишком ответственная и до раздражения заботится о других, поэтому не позволит себе стать причиной смерти своего никчемного дружка.

Хотя на самом деле я не собирался его убивать, просто сказал это, чтобы держать ее в узде.

Но сломал бы ему руку.

— Э-э… — он потирает затылок, смотрит себе на ноги, а затем снова на Вайолет. — Ты не говорила, что встречаешься с Джудом Каллаханом.

Он знает, кто я такой.

Это даже лучше.

— Мы не встречаемся… — она замолкает, когда я крепче сжимаю ее талию, а затем вздыхает. — Все сложно.

— А, понятно, — он слегка надувает губы, как гребаный ребенок, у которого отобрали конфету, и даже не злится, что его решили прекрасной перспективы потрахаться.

— Прости, Тоби, — она безуспешно пытается вырваться из моих объятий. — Ты отличный парень. И поэтому я не хочу тебя в это втягивать.

Отличный парень?

Отличный, блять, парень?

Какой у нее отвратительный вкус на мужчин.

— Нет, все в порядке. В любом случае, ты вроде как не из моей лиги. Но… — он снова потирает затылок. — Можно мне взять у тебя автограф, Каллахан? Я твой большой поклонник. Мои друзья умрут от зависти.

Вайолет расслабляется в моих объятьях, даже не пытаясь скрыть выражение разочарования на своем лице.

Такие, как он, были готовы отдать ее за автограф.

Я киваю, подавляя улыбку. Ни ручки, ни бумаги поблизости нет, поэтому Тобиас – или как там его зовут – просит у Вайолет помаду и просит меня расписаться на майке под его рубашкой.

Он даже не смотрит на нее, разворачивается и уходит, слегка припрыгивая.

Ну, ему повезло, что он ушел с автографом, а не со сломанной рукой.

Вайолет уже отошла от меня, сжимая свое запястье. Нет, татуировку на запястье.

Так она успокаивается или сдерживается от того, к чему ее подталкивает мозг.

Я верчу в руке ее помаду.

— Хочешь автограф? Может, где-нибудь в месте пооткровеннее? На твоих сиськах?

Она выхватывает помаду у меня из рук и кидает ее в сумку.

— Нет, спасибо. Не фанатка.

Я сжимаю челюсти.

— Но, похоже, фанатка Девенпорта, учитывая то, как ты расхваливаешь его стиль игры больше, чем журналисты таблоидов, которым платит его отец.

Она по-прежнему смотрит вниз, теребит молнию на сумке, а ее волосы, которые выглядят красивее, чем обычно, развеваются на ветру.

— Потому что он не получает такого удовольствия от насилия, в отличие от кое…

Я встаю так близко к ней, что она резко поднимает голову и замолкает.

— Значит, в твоем вкусе парни, не склонные к насилию, – как Тобиас, который даже пальцем не пошевелит, если тебе будет угрожать опасность.

Она сглатывает, но не поднимает головы.

— Ты не можешь знать это наверняка. Люди ведут себя непредсказуемо, когда сталкиваются с опасностью.

— Или, так проявляется их истинная натура. Вот в чем дело, Вайолет, — я подхожу ближе, и она спотыкается, пытаясь убежать от меня, но я обнимаю ее за талию, прижимая к своей груди. — Мне глубоко плевать на то, какие парни тебе там нравятся. С этого момента, я – твой единственный типаж

Она протяжно вздыхает.

— Зачем ты это делаешь, Джуд? Потому что можешь? Потому что тебе нравится вмешиваться в жизнь незначительного человека?

— Именно.

— А знаешь, что думаю я? Что ты просто цепляешься за остатки своей ярости, потому что без мести, убийств и проявления своей чудовищной натуры тебе придется столкнуться с пустотой, скрывающейся внутри тебя, — она тычет пальцем мне в грудь. — Прямо здесь.

Я хватаю ее за руку и выворачиваю ее.

— Решила заняться психоанализом? Не думала использовать эту способность, чтобы справиться со своим хрупким психическим состоянием и проблемами с матерью?

— Кажется мне, у нас обоих с ней проблемы.

— Но между нами есть одно большое отличие. Я не хочу покончить с собой, и моя мать любила меня, в отличие от твоей никчемной матери.

Ее губы дрожат, а глаза кажутся ярче в свете уличного фонаря.

— Да, мы разные. Мы с тобой даже из абсолютно разных миров. Потому что я бы никогда намеренно не причинила кому-то боль и не устроила истерику только потому, что жизнь не оправдала моих ожиданий.

Я сжимаю челюсти и чувствую, как они болят от того, как сильно я стискиваю зубы. Что такого в этой чертовой девчонке, что она так действует мне на нервы?

— И все же боль ты кое-кому причинила, — говорю я прямо ей в губы. — Разве нет?

— Да. Мне очень жаль твою маму, но… чего ты ожидал от такого обычного человека, как я? Что я нарвусь на нож? И тоже умру?

— Если бы это спасло ей жизнь, – то да.

— Точно, — она смеется, но звук получается совершенно неприятным. — Потому что жизнь таких людей, как я, ничего не значит, поэтому богатые должны жить, пока мы умираем.

— Дело не в богатых или бедных, — я замолкаю, прежде чем выпалю, что дело в потере единственного человека, который безоговорочно заботился обо мне в этом бессердечном мире.

Потому что, черт возьми, зачем мне оправдываться перед Вайолет? Это она должна оправдываться передо мной, а не наоборот.

— Тогда в чем? — теперь уже она внимательно смотрит на меня, словно пытается проникнуть мне под кожу и пустить там свои корни.

— Ничего, о чем тебе стоит беспокоиться, — я отпускаю ее, и она пятится назад. — Однако тебе стоит подумать о том, как ты расплатишься за свое сегодняшнее бунтарство.