Фигляр 2 (СИ) - Джудас Анастасиос - Страница 24

Она сжала пальцы под столом. Ногти впились в ладонь — не больно, но достаточно, чтобы почувствовать реальность.

Гён-хо медленно, почти церемониально, достал из внутреннего кармана пиджака телефон. Старомодная, но дорогая модель с золотым логотипом — как и всё в его жизни, от трубки до курительной трубки в кабинете. Его пальцы, привыкшие к трубке и шахматным фигурам, неспешно набрали номер.

— Чон-хо-я, — его голос прозвучал глуховато, будто он говорил из колодца, — ты занят?

На том конце провода послышался привычный, слегка уставший голос сына:

— Нет, абочжи, всё в порядке. Вы уже пообедали?

— Да, только что, мы с Со-юн сидим в «Хвегакване», — Гён-хо помедлил, взгляд его вновь скользнул по свитку с каллиграфией на стене, где иероглифы казались живыми, извивающимися, как змеи в старой дораме. Потом упал на внучку, прислушивавшуюся к разговору, — и он положил телефон на стол, переключив на громкую связь. — Слушай, этот мальчик… Ин-хо. Твои люди в Пусане работали по нему? Служба безопасности что-нибудь выясняла?

Пауза на том конце затянулась. Слишком затянулась.

— Абочжи, а почему вы спрашиваете? — голос Чон-хо стал осторожным, в нём появились беспокойные нотки, как будто он почувствовал подвох. — Что-то случилось? Это из-за Ми-ран? Она говорила вам о своём… неприятии опекунства?

Гён-хо почувствовал, как Со-юн в недоумении уставилась на него. Он видел её взгляд краем глаза — изучающий, цепкий, как у студентки, которая только что нашла ошибку в контрольной. Он раздумывал, стоит ли дальше говорить при ней. Но тут она театрально закатила глаза, её губы сложились в беззвучное «оммая, харабоджи в dark mode». Этот жест, полный знакомого им обоим раздражения, решил всё.

— Нет, сын, — Гён-хо выдохнул, смиряясь с неизбежным. — Это не Ми-ран. Мы тут с Со-юн… — он сделал паузу, подбирая слова, — у нас возникли некоторые вопросы.

Он перевёл взгляд на внучку, ища поддержки, но та лишь подняла бровь, словно говоря: «Ну давай, дед, рассказывай, не томи».

— Видишь ли… — старик снова заколебался, но твёрдость во взгляде Со-юн заставила его продолжить. — Этот мальчик… он не совсем такой, каким мы его представляли. Его манеры, его знания… Они не вяжутся с образом сироты из Пусановских трущоб. Сегодня в Galleria он… — Гён-хо мотнул головой, будто отгоняя наваждение, — он вёл себя как выпускник европейского лицея. По словам Со-юн, он поцеловал руку Ким Джи-вон так, будто делал это всю жизнь. При этом оделся как сынок чеболей, ну или на худой конец — дипломатов.

Он замолчал, давая сыну переварить услышанное.

— Со-юн сделала очень верное наблюдение, мы не понимаем, кто этот юноша, — наконец произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность, как трещина в фарфоре. — Здесь что-то не так. Что-то, что мы упустили.

Он посмотрел на телефон.

— Так кто он, Чон-хо? — спросил он прямо, без обиняков. — Кто этот мальчик на самом деле? Что тебе раскопал Ли Гён-су?

Наступила тишина, густая и тяжёлая, будто кто-то выключил звук в торговом центре. Слышно было только, как в соседнем зале официант ставит пиалу — лёгкий звон фарфора, — и где-то в коридоре Galleria цокают каблучки, приглушённые ковром, а из динамиков бутика доносится тихий бит K-hip-hop.

Гён-хо не шевелился. Со-юн смотрела на него, ожидая, её дыхание стало чуть чаще.

— Абочжи, — голос Чон-хо стал тише, но твёрже. — Гён-су проверил всё, что смог. Официально — он считается приёмным сыном Канг Сонг-вона. Сирота. Никакой документации о его происхождении до Пусана не существует. Вообще.

Он сделал паузу, и в этой паузе повисло невысказанное «но».

— Но есть один момент, — продолжил Чон-хо, и по тому, как он это произнёс, стало ясно: судьба сделала очередной ход. — Никто из старой гвардии Сонг-вона не знает, откуда тот взял мальчика. И никто не видел документов на усыновление. Только слухи. Один из самых старых бойцов, тот, что сейчас в лечебнице, сказал Гён-су странную фразу…

Гён-хо замер, не дыша.

— Какую фразу? — выдавил он.

— Он сказал: «Старик Канг нашёл его там, где пахнет морем и смертью. И привёз как самое ценное, что у него когда-либо было». И больше — ничего.

Со-юн вся превратилась в слух. Сначала она просто следила за пальцами деда на чашке, потом за тем, как дрогнула жилка на виске. С каждым словом харабоджи терял привычную уверенность, и эта нарастающая тревога холодной тяжестью ложилась на её собственное сердце.

«Там, где пахнет морем и смертью…» — эти слова, густые и тяжёлые, как свинец, поразили её своей трагичностью и мистикой. Оммая, это что, концепт альбома ATEEZ?

Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки, и в душе зажёгся мрачный, жуткий восторг — как от вирусного тизера дорамы.

Гён-хо медленно взял в руки телефон. Посмотрел на Со-юн, и во взгляде старика читалось то, чего она никак не ожидала — настоящая, леденящая душу тревога.

Он на мгновение ушёл в себя, словно пытаясь вспомнить что-то давно забытое — запах порта в Пусане, старого друга, письмо.

— Абочжи, вы ещё на связи? — голос Чон-хо вернул его к реальности.

— Да, да, я тебя слушаю, — подхватился старик.

— Есть ещё кое-что, — Чон-хо произнёс это с лёгкой, почти ироничной интонацией. — Ну, помимо того, что наш мальчик уже стал звездой интернета благодаря своему прощанию с псом, выяснилось, что он ещё и фотограф. И, судя по всему, очень неплохой.

Гён-хо нахмурился, не понимая.

— Какой ещё фотограф?

— В день их прибытия в Сеул, на вокзале KTX, он устроил импровизированную фотосессию для Со-мин и её племянницы. Снимки, которые он сделал на телефон, буквально взорвали блог девочки. Профессиональный ракурс, композиция, эмоции... Словно работал не школьник с мобильником, а выпускник Сент-Мартинс.

Гён-хо перевёл взгляд на Со-юн. Та сидела, затаив дыхание, её глаза были широко раскрыты. Казалось, она мысленно добавляла этот новый пазл в свою и без того переполненную головоломку под названием «Канг Ин-хо».

Чинча… он ещё и фотограф? Это уже не сирота, это… мейн-леад дорамы.

Чон-хо сделал паузу, и следующая его фраза прозвучала уже без тени иронии, а с лёгкой настороженностью.

— И есть ещё один момент. Похоже, нашего мальчика в Сеуле кто-то... опекает.

— Как это опекает? Кто? — не сдержался Гён-хо.

— Представь, мальчишку возят на чёрном Mercedes-Benz V-Class. Люксовый микроавтобус, тонированные стёкла. Машина попадала в камеры наблюдения дважды — в день прибытия и вчера вечером, когда он ушёл от особняка. Люди Гён-су уже работают по этому направлению, поднимают все камеры по маршруту, ищут владельца. Но пока — тишина.

Со-юн остро захотелось с кем-нибудь поделиться, обсудить — открыть KakaoTalk, кинуть голосовуху подруге: «Ты не поверишь, что только что рассказала наша СБ!». Она пребывала в состоянии шока от вновь открывающихся сведений об Ин-хо и его талантах.

Вместе с тем она поняла — её дед всерьёз встревожен. И эта тревога была заразна, как вирусный челлендж.

«Фотограф... Вирусная звезда... Загадочный покровитель с мерседесом...» — пронеслось у неё в голове. Обычный сирота из Пусана? Щибаль, если раньше в это верилось с трудом, сейчас это просто не укладывалось в голове.

Гён-хо медленно выдохнул в трубку.

— Понял тебя, сын. Держи меня в курсе.

Он вновь положил телефон на стол. Звонок окончен, но тишина, что воцарилась за столом, была куда громче любого разговора — она обволакивала, как густой туман над Ханганом в полночь, наползала, как тень от небоскрёба в Хондэ, давала в грудь, как бас из клуба в Итэвоне, висела, как влажный воздух после дождя в Каннаме, и в этой тишине Гён-хо смотрел на внучку. В его глазах читался один-единственный, невысказанный вопрос, который теперь витал в воздухе, как запах соджу в стакане.

«Кого же мы впускаем в свой дом?»

ОБЕД ДВУХ ХИЩНИЦ

Третий этаж Galleria. Ресторан «Le Pré» встречал гостей прохладной тишиной, контрастирующей с гулом торговых залов ниже — будто кто-то надел наушники с шумоподавлением и оставил только эхо собственных шагов по мрамору. Стеклянные стены открывали вид на Апгуджон-ро, где вечерний Сеул начинал зажигать неоновые огни: вывески Gucci мигали розовым, Chanel — золотым, а где-то внизу, у входа в Louis Vuitton, вспыхивали фотовспышки инфлюенсеров, снимающих сторис с новыми сумками. Воздух пах белым трюфелем, свежими устрицами, дорогим парфюмом — и чем-то ещё. Напряжением, густым, как дым от гриля в «Хвегакван».