Фигляр 2 (СИ) - Джудас Анастасиос - Страница 5

— Читай, — голос низкий, с той властной тяжестью, что строила корпорацию Daewon Group с нуля.

Ин-хо берёт конверт. Бумага чуть шуршит в его пальцах. Он не торопится. Он будто бы читает не письмо, а человека напротив. Он смотрит прямо на Пака, чуть склонив голову набок, будто оценивает очередной экспонат.

— Читай, — повторяет Гён-хо, и в его тоне нет просьбы, только приказ. — Ты, я так понимаю, не в восторге, что у тебя появится опекун?

Ин-хо усмехается, и его улыбка — дерзкая, как нож, острый, но спрятанный. Он склоняет голову, театрально, почти насмешливо. Его голос — сдержанно вежлив, но в каждом слове — насмешка.

— Склоняю голову перед вашей мудростью, Гён-хо-ним, — говорит он. — Я в совершеннейшем не в восторге.

Гён-хо не реагирует. Его взгляд остаётся стальным, трубка зажата в пальцах, дым вьётся к потолку. Он кивает на конверт.

— В письме — последняя просьба моего друга, — говорит он, и голос становится тяжелее, как будто давит на плечи. — Сам понимаешь, не выполнить я не могу.

Ин-хо смотрит на конверт, на каллиграфическую подпись — Канг Сонг-вон. Его пальцы замирают, и на секунду янтарный глаз теряет свою дерзость.

Он открывает письмо. Бумага раскрывается медленно. Почерк аккуратный. Слова простые, но будто написаны с нажимом. Каждое слово — как последнее завещание. Он читает, не пропуская ни строки. Не торопясь. Будто бы читает их впервые. И в последний раз.

— Айсси, — бормочет он себе под нос. Слишком тихо, чтобы Гён-хо услышал. Или, может, он просто делает вид, что не слышит.

Тик-так. Тик-так. Часы на стене отсчитывают мгновения, которые уже не вернуть.

И решение уже принято. И его не отменить.

Глава 3

Гён-хо неспешно затягивается, выпуская дым тонкой, завитой струёй, которая растворяется в воздухе, как призрачный след воспоминаний. Его взгляд — внимательный, но холодный, словно неон Каннама, когда город живёт своей тайной жизнью после полуночи. Он пытается прочесть сидящего перед ним юношу.

Докурив, Гён-хо молча подвигает к себе простую на вид, но явно старинную пепельницу и начинает аккуратно выбивать трубку. Закончив, откидывается в кресле, вновь переводит взгляд на Ин-хо. Старик явно пытается решить для себя что-то важное.

Ин-хо сидит спокойно, будто его не касаются ни табачный дым, ни тени сомнений. Руки расслаблены, взгляд прямой. Гён-хо отмечает это. Необычная смесь внутреннего спокойствия и напряжённой готовности. Он видел сотни юнцов. Видел, как они меняются, растут, ломаются или прорываются к успеху. Но этот? Этот выглядит так, будто его ничто не способно сломать или согнуть.

— Не молчи, Ин-хо. Я хочу услышать твоё видение своего вхождения в семью, — Гён-хо, придя к какому-то выводу, говорит уже более тёплым тоном.

Ин-хо молчит. Его пальцы начинают постукивать по бумажному пакету, что лежит на коленях, — влажному, мятому, как его образ. Он смотрит на Гён-хо, прищурив янтарный глаз.

«Чинча, старик, ты серьёзно? Думаешь, я мечтаю о вашем золотом ярме? Ждёшь восторженной благодарности от сопливого юнца?» — Ин-хо размышляет, сколько можно сказать. Откровенничать — и рано, и опасно. Наконец он выдыхает. Его голос — смесь иронии и усталости.

— Вхождение мне видится так, словно меня за шкирку, как щенка, вынимают из неглубокой грязной лужи и пересаживают в глубокое золотое корыто.

Пак Гён-хо с удивлением слышит явно не то, на что рассчитывал.

— Поясни. Чем тебя не устраивает новое будущее?

Ин-хо пожимает плечами.

— Вот именно этим и не устраивает. Чтобы выбраться из лужи, мне было бы достаточно выйти на берег. А чтобы выбраться из… — Ин-хо чуть не сказал «из вашего», но старик это понял, — корыта, придётся выходить за край.

— Ты говоришь красиво, — замечает Гён-хо. — Но в письме — воля покойного Канг Сонг-вона. Ни ты, ни я не можем её проигнорировать.

— Чего вы от меня ждёте, Гён-хо-ним? Моего согласия? Вам оно не нужно. Моё мнение — вы уже его услышали, — Ин-хо смотрит в глаза.

— Ты не кажешься мне идиотом, — говорит Гён-хо после паузы. — Почему же ты так упрямо не хочешь стать частью семьи? Пусть и не по крови. Миллионы корейцев прыгали бы от радости. Чеболь — это же как выигрыш в лотерею.

Ин-хо молчит. Не потому, что не знает ответа, а потому, что всё ещё размышляет, насколько откровенным можно быть с этим стариком. Его губы слегка дрогнули, словно он искал точные слова. Наконец он произносит:

— Как сказал один киногерой... — он делает паузу, словно проверяя реакцию собеседника, — меня дурно приняли бы здесь и на меня дурно посмотрели бы там, если бы я принял ваше предложение, Ваше Высокопреосвященство.

Гён-хо чуть приподнимает бровь и усмехается.

— Про «там» мы поговорим позднее, — говорит он, наклоняясь ближе. — А вот почему ты считаешь, что здесь к тебе станут плохо относиться?

Ин-хо усмехается в ответ, но в этой усмешке больше досады, чем веселья.

— А разве нет оснований так считать, уважаемый Пак Гён-хо-ним? — спрашивает он, чуть склонив голову. — Не особо мне обрадовались за ужином.

Гён-хо улыбается шире. Его взгляд скользит по фигуре Ин-хо, задержавшись на застиранной рубашке и нелепых брюках.

— Ну, если принимать за плохое отношение лишь реакцию на твой внешний вид — тогда да, — говорит он. — Но я не вижу причин считать это серьёзным препятствием.

Ин-хо прищуривается, оценивая искренность старика. Затем заговорил, медленно, размеренно:

— Из шести человек за столом я никогда не стану близким для четверых. С градацией от нейтрально-негативной до негативно-враждебной. Или, говоря проще, — от холодной неприязни до ледяного презрения. Оставшиеся двое — это старик, связанный словом, которое, откровенно говоря, тоже по-разному можно сдержать. И глупая девчонка-школьница. С привязанностями, как направление у флюгера.

Гён-хо замирает. Его пальцы перестают постукивать по подлокотнику, а улыбка медленно угасает. Он вздыхает, качая головой.

— Нда… неожиданно откровенно, — пробормотал он, медленно потирая костяшки пальцев. — Хотя я и не спрашивал о градациях враждебности.

Ин-хо пожимает плечами, будто это вовсе не он только что разложил семью Паков по шкале эмоциональной температуры.

— Я, знаете ли, вырос среди людей, где умение читать лица — не роскошь, а необходимость. Один взгляд — и ты уже понимаешь, где тебя ждут, а где — терпят. Или делают вид. Иногда даже искренне. Но это ничего не меняет.

— А может тебе просто удобно быть в позиции чужака? — прищурился старик. — Это ведь просто. Быть тем, кто «не вписывается». Так не нужно ни стараться, ни ошибаться.

— Конечно, удобно, — кивнул Ин-хо. — Но знаете, что ещё удобно? Не носить бронежилет, когда ты не идёшь на войну. У вас же тут всё — с прицелом. На власть, на влияние, на контроль. Даже обед — как маленькая дипломатическая миссия.

Он встал, поставил свой мятый пакет на стол перед стариком.

— Я, может, и не принц на белом «Хёндэ», но у меня есть кое-что не менее ценное. Я свободен. Никому ничего не должен. Ни по крови, ни по имени.

— Свобода — это иллюзия, — сказал Гён-хо спокойно. — В конце концов, все мы кому-то подчиняемся. Хоть бы и своей гордыне.

Ин-хо опять кивнул, соглашаясь. Улыбка у него была перекошенной — насмешливой и усталой одновременно.

— Возможно. Но хотя бы своей. Не чужой.

Пак Гён-хо некоторое время молчал. Лишь отстукивал пальцами по подлокотнику кресла — негромко, но с тем выверенным ритмом, словно снова что-то просчитывал.

— Значит, свобода, — повторил он. — Хорошо. Не стану забирать её у тебя. Сегодня.

Он поднялся, слегка потянулся, расправляя затёкшие плечи. Взгляд стал снова нейтральным, почти рассеянным — но слишком опытный, чтобы быть по-настоящему безразличным.

— Время позднее, Ин-хо. Я бы предложил остаться на ночь — гостевая комната готова, — он слегка наклонил голову, — но, думаю, ты не примешь приглашение.