Развод под 50. Дорогая, тебе пора в утиль! (СИ) - Барских Оксана - Страница 7

Сердце стучит с перебоями, ладони потеют, а сама я покрываюсь испариной, хоть платье теперь выжимай.

— Что за сплетни?

Мел чертыхается, явно корит себя за то, что сболтнула лишнего.

— Мам, я… Я думала, ты знаешь о них и не обращаешь внимания. Это же просто сплетни, они ничего не значат. Уверена, их распускают те, кто хочет рассорить вас с отцом. Неужели ты позволишь беспочвенным слухам разрушить ваш брак?

Брак… А ведь, действительно, у нас с Романом не союз, а самый настоящий брак. Как деталь с дефектом, которая годится только на выброс. В утиль.

— Достаточно, Мел, ни о каких слухах я не в курсе, и это уже неважно.

— Как неважно? А как же… А о нас вы подумали, когда решили разводиться? Обо мне? Почему никто не думает, каково мне будет?

Тяжко слушать всхлипывания дочери, еще и плечо продолжает ныть, я стараюсь им не двигать. Хочется лечь, укрыться одеялом и зарыться головой под подушку. Забыться и сделать вид, что всё в порядке. Хотя бы на одну ночь. Но раз я начала нелегкий разговор с дочкой и призналась в том, что хотела скрыть хотя бы до завтра, то стоит его закончить.

— Приезжайте завтра с Верой и Платоном, Мел, нужно будет и младшим сообщить о разводе.

Мел продолжает всхлипывать, а затем удивляет меня. Неприятно так удивляет.

— Мам, а может… ты закроешь на это глаза?

— Закрою глаза на что?

Настораживаюсь. Надеюсь, что это не то, что я подумала, и намекает она совсем на другое.

— Вы ведь с папой ровесники, мам. Ты увядаешь, а мужчины… Они ведь в этом возрасте только расцветают, им много надо… В постели там… Та женщина… Она ведь наверняка для отца ничего не значит, просто любовница. А любит он тебя.

— Дочь, — на сердце у меня тяжелеет, — ты хочешь, чтобы я закрыла глаза на похождения твоего отца? Позволила ему иметь любовницу на стороне, а потом ждала его с накрытым столом дома, как ни в чем не бывало?

— Так многие живут, мам. Все мужчины… изменяют… Я думала, отец другой, но… Раз так, то зачем разводиться-то?

Сглатываю горький плотный ком и прикрываю глаза. Считаю до десяти, чтобы успокоиться. Мел — моя родная дочь, но иногда я ее совсем не понимаю. Я ведь воспитывала ее по-другому, а теперь она выкидывает вот такие фортеля.

— Я не буду терпеть измены, Мел. Твой отец… он…

Дыхание перехватывает, когда я вспоминаю отвратительные стоны из кабинета Малявиной. Как они оба пыхтели, будто издеваясь надо мной.

Зажмуриваюсь. До сих пор неприятно и больно. Шутка ли, мы ведь вместе с Ромой прожили тридцать лет. Стали родными, как мне казалось.

Не скажу же я дочери, что своими глазами видела, как отец “любит” и “ценит” меня. Вытирает об меня и мои чувства ноги.

— Он ударил меня. Сегодня в ресторане.

Касаюсь перевязанной головы и едва сдерживаю стон. Виски раскалываются, голова кажется чугунной, но я настолько привыкла терпеть, что даже боль превозмогаю, не позволяя себе проявить слабость хотя бы наедине. Словно я не женщина, а… робот какой-то.

— Не говори только младшим, Мел, я и тебе…

Хотела было добавить, что зря вообще всё это вывалила на нее, как она меня опережает.

— Как же я устала, мам, — с горечью тянет Мел, и по голосу кажется, что она измотана и на грани истерики. — Почему всегда я должна быть между вами и решать ваши проблемы? Почему именно я? Почему Платон с Верой всегда в стороне, вы никогда их не нагружаете морально, как меня? Я ведь старшая, всё выдержу. А они всегда маленькие. Им уже двадцать пять и двадцать, а ты всё жалеешь их, ведь они не должны решать проблемы взрослых. А мне что, можно?!

Она явно кривится, снова хлюпает носом. При этом ударяет меня по-больному. Будто пощечину мне отвешивает.

Это ведь неправда. Я никогда не делала различий между детьми. Да, просила порой в детстве Мел присмотреть за младшими, но никогда не заставляла быть им мамой вместо меня, не нагружала домашними обязанностями сверх меры, всегда старалась, чтобы у нее было счастливое детство. Вот только она вбила себе в голову, что я взваливаю на нее ответственность и слишком непосильную ношу. Что заставляю ее в ущерб самой себе помогать семье.

— Мел…

— Боже, — как-то потерянно выдыхает она, но будто отвлекается на что-то. — Мам, тут… тут папа… он…

Хмурюсь. Не сомневалась, конечно, что Рома вернется на торжество. Как же, он ведь не может упасть в грязь лицом.

— Что там, Мел?

Не знаю, зачем спрашиваю. Моментально, впрочем, жалею об этом.

— Папа… Он… вернулся с другой женщиной.

Глава 10

В эту ночь я засыпаю с трудом. Пью дополнительно еще обезболивающих и забываюсь тревожным сном.

Мне снится, что я появляюсь в ресторане абсолютно голая. Около Романа сидит Ирина, его рука собственнически лежит на ее бедре, а все вокруг поздравляют их, что наконец решились узаконить отношения.

Я же стою в чем мать родила и не могу уйти, сгораю со стыда, когда все замечают меня и начинают тыкать в меня пальцами, хохоча и обсуждая, какие у меня целлюлитные ляжки, обвисший живот с некрасивым рубленым шрамом поперек. Что груди у меня давно не как у девчонки, а похожи больше на уши спаниеля.

Заканчивается всё тем, что меня закидывают непонятно откуда взявшимися тухлыми помидорами и гонят прочь.

— В утиль, старуха, в утиль! — кричат мне вслед, и громче всех слышен голос Ирины, которая наслаждается моим унижением больше остальных.

Просыпаюсь утром я вся в испарине, простынь подо мной насквозь мокрая, так что я не с первого раза поднимаюсь.

Всё тело болит, как и плечо, так что встаю с кряхтением и уханьем, а когда вижу себя в зеркале, морщусь. Вчерашнее разорванное мужем платье помялось, придавая мне еще более измученный вид.

Косметика вся размазалась, ведь я впервые не смыла ее перед сном. Не было никаких сил — ни физических, ни моральных.

Душ слегка освежает, как и чистая домашняя одежда, а вот кофе заставляет чувствовать себя хотя бы человеком.

Договариваюсь о записи в больницу после обеда, а пока прикладываю лед к плечу, чтобы уменьшить боль и легкий отек, а затем закрепляю руку и плечо бандажом, который остался еще со времен, когда у Платона было такое же растяжение. Подростком он у нас был активным и постоянно влипал в мальчишеские неприятности. Сломанные руки-ноги, сотрясения — чего мы только не пережили.

Немного успокоившись после ночных кошмаров, решаюсь заглянуть в телефон. Множество сообщений и пропущенных вызовов от детей, но первым я открываю видео, которое прислал мне рано утром Роман.

Сердце колотится, и я вспоминаю шокированные слова Мелании.

— Папа… Он… вернулся с другой женщиной.

Включаю двухминутный ролик и жадно прилипаю взглядом к экрану. Снимает не кто-то со стороны. Это записи с камер видеонаблюдения.

Роман ведет Ирину прямиком к нашему столу, где всего два свободных стула. Наших. Аккуратно придерживает ее за талию под недоуменными взглядами гостей, галантно усаживает ее на мое место и требует заменить приборы. Затем встает и толкает речь, которую все ждут.

— … Ирина — особо важный гость на нашей с Полиной годовщине свадьбы… уважаемый врач, заведующая терапевтическим отделением в областной больнице…

Я молча слушаю его хвалебные отзывы и обтекаю, чувствуя ненависть к мужу, который проявляет ко мне тотальное неуважение. Хочет этой выходкой унизить перед людьми, но при этом не пересекает тонкую грань, не представляет Малявину любовницей.

— Сегодня я позвал вас, чтобы отпраздновать тридцать лет моего брака, но по правде говоря, сейчас мы все сидим здесь только благодаря Ирине.

Каков же лицемер. Пусть меня и не было на торжестве в этот момент, но всё это представление, как по нотам, разыграно именно для меня.

— Когда-то именно она укрепила наш с Полиной брак. Она появилась в самый нужный момент, как капля масла в заедающий механизм.

Его ладонь касается оголенного плеча Ирины, и я сжимаю челюсти. Какой же это позор. И она тоже хороша. После рабочей смены поперлась незваной гостьей на чужой праздник, где сидят наши с Романом дети. А еще строила из себя любящую мать, которая за сына глотку любому перегрызет.