Непорочная вдова (ЛП) - Холт Виктория - Страница 10

Ее не выдали бы за десятилетнего мальчика. Но почему нет? Бывали и более нелепые королевские браки.

Он снял шляпу с перьями, чтобы поклониться ей.

— Мадам, ваш покорный слуга, — произнес он; но его вид противоречил смирению его слов.

Он объяснил на латыни, что прибыл сопроводить ее в Лондон.

— Таков приказ моего отца, — сказал он. — Но не будь его, я приехал бы сам.

Она не поверила этому, заподозрив в нем хвастуна; но она ощущала исходящее от него очарование и понимала, что не одна она осознает его силу.

Он уставился на ее густые волосы, которые она должна была оставить распущенными для въезда в Лондон, и протянул пухлый палец, чтобы коснуться их.

— Они очень мягкие, — сказал он, и его маленькие глазки заблестели.

Она понимала, что кажется ему странной с этими волосами, струящимися из-под шляпы, привязанной к голове золотым шнурком; под шляпой на ней был алый головной убор.

— Ваша шляпа, — заметил он, — напоминает мне те, что носят кардиналы.

И рассмеялся, в этот миг выглядя всего лишь десятилетним мальчишкой.

Он ехал с одной стороны от нее, пока они двигались по улицам, а с другой стороны ехал папский легат. Люди выстроились вдоль улиц, чтобы увидеть процессию, и она заметила, что, хотя многие любопытные взгляды доставались ей, глаза толпы постоянно обращались к юному принцу, ехавшему рядом. Он знал об этом, и она заметила, что он не упускает возможности насладиться своей популярностью и, как она подозревала, делал все возможное, чтобы ее приумножить.

Жители Лондона устроили театрализованное шествие, чтобы поприветствовать испанскую принцессу, которую считали своей будущей королевой, и в центре этого зрелища была Святая Екатерина в окружении сонма дев, воспевающих хвалу принцессе Уэльской.

Она милостиво улыбалась людям, а они кричали: «Да здравствует принцесса Уэльская! Боже, благослови инфанту Испании! Да здравствует принц Уэльский! Да здравствует герцог Йоркский!»

И юный герцог Йоркский высоко поднимал свой берет, так что свет играл на его золотых волосах, и Катарина признала, что он и впрямь красивый принц.

Когда они добрались до дворца епископа, примыкавшего к собору, именно юный герцог Йоркский взял ее за руку и ввел внутрь.

Это случилось несколько дней назад, а сегодня был день ее свадьбы; и снова этот мальчик пойдет рядом с ней и поведет ее к алтарю, где ее будет ждать его брат.

Она застыла в своем сложном свадебном наряде; двигаться в нем и правда было нелегко. Платье топорщилось на обручах, а на голове она несла мантилью из золота, жемчуга и драгоценных камней. Вуаль ниспадала, скрывая лицо. Она была одета как испанская принцесса, и этот стиль был внове для Англии.

Генрих подошел к ней и посмотрел с откровенным восхищением.

Затем он произнес:

— О, вы прекрасны!

— А вы добры, — ответила она.

— Я правдив, — сказал он. — Это не доброта, сестра.

— Я рада, что нравлюсь вам.

Его глаза внезапно сузились — она уже знала, что это вошло у него в привычку.

— Вы хотите понравиться не мне, — угрюмо произнес он. — Разве не так? А моему брату.

— Я хочу понравиться всем членам моей новой семьи.

— Вы нравитесь Артуру, — сказал он, — и вы нравитесь Генриху. Неважно, понравитесь ли вы девчонкам.

— О, нет, это... это чрезвычайно важно.

— Маргарите вы понравитесь, если будете вышивать. — Он щелкнул пальцами. — Ваши глаза слишком красивы, чтобы утомлять их рукоделием. Что до Марии, ей нравится любой, кто с ней нянчится. Но мне вы нравитесь, потому что вы красивы. Разве это не лучшая причина?

— Вышивать — значит, научиться этому мастерству. В этом есть большая заслуга. А если я и красива — хотя я так не думаю, — то в этом нет моей заслуги.

— Вы обнаружите, что люди в Англии восхищаются вашей красотой больше, чем вышивкой, — заявил он.

Он нахмурился. Ему хотелось придумать что-нибудь умное, какое-нибудь замечание в духе его наставника, Джона Скелтона, будь тот здесь. Генрих восхищался Скелтоном больше, чем кем-либо из знакомых. Скелтон многому научил своего ученика — и не только по учебникам. Генриху нравилась дерзкая, хвастливая речь Скелтона, его острый ум; он впитал все, чему тот учил его касательно жизни джентльмена, да и многого другого; Скелтон не прочь был пересказать придворные сплетни и истории о скандальных повадках некоторых придворных. Часто между ними передавались сведения, предназначенные быть тайной; Скелтон говорил: «Вы должны быть мужчиной, мой принц, так же как и архиепископом, и если злой рок заставит вас принять сан, вам следует заранее посеять свой дикий овес». Генрих прекрасно знал, что за «дикий овес» можно посеять, и жаждал приступить к посеву. Он жалел бедного Артура, находящегося под опекой доктора Линейкера, торжественного, мудрого старца, который считал — и пытался заставить Артура согласиться с ним, — что главной целью в жизни должно быть овладение греческим и латынью.

Ему хотелось сказать Катарине сейчас, что, хотя он и молод, он, несомненно, стал бы для нее лучшим мужем даже сейчас, чем Артур. Но не по годам развитый ребенок не знал, как выразить такие мысли.

Поэтому он взял ее за руку — эту чудесно разряженную невесту брата — и повел из дворца в собор; а люди приветствовали их и говорили: «Каким красивым женихом станет наш принц Генрих, когда придет его время!»

Генрих слышал это и был доволен; но в то же время сердился. Жизнь дала ему все, кроме одной важной вещи, считал он. Крепкое здоровье, красивую внешность, жизненную силу, способность превосходить других — и при этом сделала его вторым сыном.

В соборе воздвигли помост; он был круглой формы и достаточно велик, чтобы вместить восемь человек, включая Катарину в ее объемном свадебном платье. Помост был покрыт алой тканью и обнесен перилами.

К этому возвышению Генрих подвел Катарину; и там ее ждал Артур, ослепительный в белом атласе, украшенном драгоценностями.

Генрих VII и его королева, Елизавета Йоркская, наблюдали за церемонией из ложи сбоку от помоста.

Король думал о том, каким маленьким выглядит Артур рядом со своей невестой, и гадал, не становится ли нездоровая бледность его кожи еще очевиднее из-за лихорадочного румянца на щеках. Он все еще не принял решения. Допустить консуммацию или нет? Попытаться быстро получить внука и, возможно, подвергнуть опасности здоровье наследника, или позволить паре подождать год-другой? У него уже была половина приданого невесты; ему не терпелось заполучить и вторую. Придется следить за Фердинандом. Фердинанд вечно планирует войны; он хочет видеть итальянские государства под контролем Испании; он найдет любые отговорки насчет второй половины приданого.

«Но я прижму его, — подумал Генрих. — Если появится ребенок, это заставит его осознать необходимость выплатить вторую половину как можно скорее». Он был бы вдвойне доволен браком, если бы дочь Фердинанда зачала и родила быстро.

И все же...

Елизавета чувствовала мысли мужа. «Они слишком молоды, — размышляла она. — По крайней мере, Артур слишком юн. Чрезмерное волнение ослабляет его. Если бы только Генрих поговорил со мной об этом! Но какой толк желать этого, если он никогда ни с кем не советуется. Лишь один человек решит, лишится ли юная инфанта девственности этой ночью, — и это будет король Англии. И пока он не принял решения».

Архиепископ Кентерберийский с девятнадцатью епископами и аббатами готовился принять участие в церемонии. Теперь он требовал от юной пары повторить клятвы; их голоса были едва слышны в притихшем соборе. Голос инфанты звучал довольно твердо; голос Артура — слабо.

«Надеюсь, — с тревогой подумала мать, — он не упадет в обморок. Это истолковали бы как дурное предзнаменование».

Ее взгляд надолго задержался на облаченном в белое первенце, и она вспомнила тот сентябрьский день в замке Винчестер, когда впервые услышала слабый плач сына.

Роды проходили в ее покоях, увешанных богатыми гобеленами; но она настояла, чтобы одно окно оставили незанавешенным, ибо не могла вынести мысли о том, что свет и воздух будут полностью перекрыты. Свекровь, Маргарита Бофорт, графиня Ричмонд, была с ней, и она была благодарна за ее присутствие. До этого она испытывала сильный трепет перед этой грозной дамой, зная, что та была единственной женщиной, имеющей реальное влияние на короля.