Как ты смеешь - Эббот Меган - Страница 12

– Ковер должен быть тяжелым, – объясняет она. – Мэтт говорит – не меньше девяти килограммов на квадратный метр. И не меньше двух-трех узелков на сантиметр. Он это в интернете прочитал.

– Красивый, – отвечаю я и понимаю, что никогда раньше так пристально не разглядывала ковры. Но сейчас прямо не могу оторваться, чувствую его ворс под коленями, зарываюсь в него пальцами.

– Эдди, – она помогает мне подняться и тащит в другую комнату, – видела бы ты нашу свадьбу! У нас был фонтан, наполненный розовыми лепестками. Арфистка. Подсветка на каждом столе.

Многое из этого было им не по карману, но Мэтт стал больше работать, и в итоге заработал на свадьбу.

Пять-шесть дней в неделю он уходил на работу в пять утра, а возвращался в десять вечера. Ему хотелось дарить ей подарки. Хотелось, чтобы у нее было все, что она пожелает. Она не знала, чего хотеть, но вырезала из журналов картинки и складывала их в альбом. Альбом назывался «Моя свадьба».

– Мне только что исполнился двадцать один год, – вспоминает она. – Что я могла знать?

Я киваю, киваю, киваю в ответ.

– Потом он нашел этот дом, – продолжает она, озираясь, моргая, будто видит его впервые. Будто никогда здесь прежде не была.

Так в двадцать два года у нее появился дом. И его нужно было чем-то наполнить.

Он сказал: «покупай, что хочешь». И она снова стала вырезать картинки. Сделала большой коллаж под названием «Мой дом». Он увидел его и осуществил ее мечту – купил все, что только смог.

– Он очень работящий, – рассказывает она. – Весь день подсчитывает цифры. А дома вечно сидит с ноутбуком, и на экране длинные колонки цифр – они вспыхивают и мигают. Вспыхивают и мигают.

Она проводит рукой по янтарно-желтому плиссированному абажуру.

– И это ради меня, Эдди, – говорит она. Тон, с каким она произносит эту фразу, не соответствует смыслу ее слов. Она говорит так, будто все это лежит на ней свинцовым грузом.

У меня в голове туман, водка плещется в желудке.

Но я не настолько пьяна, чтобы не видеть, что этот дом такой же, как все наши дома. Может, не такой красивый, как у Эмили, где все белое и ни на чем нельзя сидеть, но точно лучше, чем у Рири – у той коричневые пятна на потолке и ковролин от плинтуса до плинтуса.

Однако при взгляде на тренера – то есть, на Колетт – которая мягко ступает по ковру и тихо говорит, мне начинает казаться, будто весь дом лучится, как вращающийся ночник в комнате малышки Кейтлин, отбрасывающий на стены зачарованные тени.

– Красота, – повторяю я, взявшись за гардинный шнур. – Красота.

Мне хочется повторять это слово снова и снова.

– Красота, красота, – нараспев повторяет она. Мы переходим из комнаты в комнату, и я касаюсь всего, что попадается мне на пути.

– А вот последняя, – произносит она, и мои стопы погружаются в мягкий и пушистый ковер на полу спальни. Комната в карамельных тонах похожа на номер в отеле. Безликая обстановка успокаивает.

Но потом я думаю о том, как она, тренер – то есть Колетт – выбирала все это: образцы тканей и плитки, бесконечные толстые каталоги, что разложены веером на столиках белоснежных бутиков на Ханикатт-Драйв. От разлапистой кованой люстры с подсвечниками, горящей под самым потолком, до прозрачных занавесок, ниспадающих мягкими складками и запутавшихся в ветках хлорофитума. Здесь все цепляется одно за другое.

Она придумала эту комнату, а он воплотил ее в реальность.

И комната начинает казаться чем-то большим, чем есть, увеличивается на глазах. Все словно начинает пульсировать; мне кажется, что если я прислонюсь лбом к стене, то услышу, как внутри нее бьется сердце.

– Спальня мне больше всего понравилась, – говорю я.

Она смотрит на меня, словно успела забыть, как выглядит эта комната. Словно годами не замечала ее – с тех пор, как та была всего лишь картинкой в коллаже под названием «Мой дом».

Наши взгляды падают на постель, похожую на пирожное с кремом. Взбитая перина. Как у принцессы на горошине.

Она устало падает на кровать, и та проседает под ее весом; кремовые подушечки сползают к краям и падают на пол.

– Столько подушек, – вздыхает она. – Каждое утро раскладываю их на кровати. В шесть утра он уже в офисе, а я дома, раскладываю подушечки. Сколько же их тут.

Я делаю неуверенный шаг, и моя нога вязнет в одной из подушек. Никогда не видела их в таком количестве сразу. Они всех оттенков коричневого – от светло-медового до цвета цикория, который пьет за обедом училка французского.

Она берет мою руку и кладет ее на одеяло, мягкое, как воздух. Почувствуй, какое мягкое, словно зовет ее прикосновение. Потрогай.

– Приляг, – велит она. – Забирайся под одеяло.

Мои голые ноги в коконе тонкого, как паутинка, одеяла; так и хочется ими подрыгать. Ее кровать – одна огромная подушка с кремовой начинкой. Нет, с начинкой из воздуха. У меня в животе ухает.

– Представь, что ты – это я, – говорит она. Ее почти не видно за горой подушек.

И я представляю.

Чувствую, как погружаюсь и падаю куда-то.

И становлюсь ею.

Теперь этот дом – мой, Мэтт Френч – мой муж, ради меня он целый день считает цифры и работает допоздна. Ради меня.

А я лежу здесь, у меня упругое идеальное тело, красивое идеальное лицо, и, казалось бы, что может быть не так со мной или с моей жизнью? И откуда взяться унынию, поселившемуся в самом сердце этого дома? Ах, Колетт, оно в твоем сердце. Уныние, и отчаяние, Колетт…

Шелк душит меня, как кляп, я чувствую его тяжесть и не могу дышать. Не могу дышать.

Все во мне меняется.

Я ведь уже давно жду, стою с протянутой рукой. Жду, когда же мне, девчонке, встретится кто-то, кто все изменит, заставит меня обрести стержень и увидеть смысл, которого раньше не было.

Как может только любовь.

Глава 8

В полдень у призывного стола разыгрывается спектакль.

Всю неделю Бет не сводила глаз с сержанта Уилла, намереваясь утереть нос Рири. Пари было таким: выигрывает та, кого сержант первую пощупает ниже пояса.

Бет расхаживает по школьным коридорам, как вооруженный бандит с Дикого Запада, бряцая шпорами на сапогах. Сапоги у нее выше колен, лакированные – такие нельзя носить с юбочкой от чирлидерской формы. Такие вообще нельзя носить.

Что до Рири – та задрала свою юбчонку по самое не могу – пояс так высоко, что видно все, чем ее мама наградила. Эти две – просто ходячая бомба.

Но сержанта это не трогает. Девчонки расстилаются перед ним, а он и бровью не ведет. Улыбается, но это не то чтобы улыбка, а просто приподнятые уголки рта – так улыбаешься, когда знаешь, что за тобой наблюдают.

Кажется, что каждое движение их бедер его напрягает, словно на его плечи падает ноша, под которой он прогибается. И он перенаправляет тех, кто оказывает ему эти знаки внимания, к капралу или рядовому – к громилам с квадратными челюстями, что сидят рядом с ним, к тем, на кого мы и не думаем смотреть. У них россыпь прыщей на подбородке и набыченный взгляд, как у тех, кто лезет в драку после одной банки пива, толкает подружек на пьянках, ломает им ключицы, выбивает лопатки. Мы на них даже не смотрим. По крайней мере, я.

Хуже всех капрал Прайн – шкаф с квадратной, как ластик, головой. Несколько недель назад я видела, как он стоял у кабинета английского. Сквозь стекло на двери он смотрел прямо на меня, воспаленные от бритья щеки были покрыты красными пятнами. Я сделала вид, что не замечаю его, но потом он показал мне такое языком, что не заметить это было невозможно.

Вот сержант… этот пусть что угодно показывает. Но чем больше мы стараемся, тем меньше его интерес. Его мысли как будто совсем в другом месте – там, куда не пускают девчонок.

Даже Бет с ее уловками не в силах его спровоцировать.

Я не вижу, что она делает, но до меня доходят слухи. Как она повернулась, сверкнув трусиками в звездочку под взлетевшей юбкой. Но я не верю. «Ничем я не сверкала», – говорит она потом. Только поманила его пальцем, заставила приблизиться и спросила, можно ли потрогать его оружие.