Я растопчу ваш светский рай (СИ) - Карамель Натали - Страница 54

— Это не просто польза, — сказала Илания. — Это сила. Ты просто не знаешь, как её назвать.

Геля подняла на неё глаза. В зелёных глазах плеснулось что-то — не боль, уже нет. Тихая гордость.

— Знаю. Я называю это «выжила».

Она снова посмотрела на Альдора, на его спокойную, надёжную спину, на уважение в глазах старого воина у стойки. Потом на Гелю — с её грубоватой улыбкой и магией в кончиках пальцев, которую она тратит на мытьё посуды.

«Сколько их таких?» — подумала Илания. — «Сколько людей с даром, который они используют для быта, для выживания, для мелких удобств? Которым никто никогда не показал, что этим можно убивать. Или защищать».

А если показать?

Если собрать их всех — Гелю, Альдора, других, кого я ещё встречу — и научить? Не салонным фокусам. Не слабой, выхолощенной магии для развлечения гостей. А настоящей. Боевой. Той, что помнит камень в руинах.

Если создать место, где этому учат…

Она оборвала мысль. Слишком рано. Слишком грандиозно. Сначала — выжить. Разобраться в собственной силе. Заработать деньги.

Но зерно упало в землю.

Илания взяла кружку с травяным отваром, который Латия сунула ей в руки, и сделала глоток.

Город у моря принял их.

Илания смотрела, как кружка послушно описывает круг в воздухе, и думала:

«Ты даже не знаешь, что ты — солдат. Но я научу».

Глава 45. Танцующее пламя

Таверна затихала.

Огонь в очаге догорал, угли мерцали багровым, и тени перестали метаться по стенам. Пьяные матросы расползлись по углам или ушли в ночь. Латия, уставшая после дня дороги и кухонной помощи, ушла наверх, уведя с собой Алесия, который долго ворчал, что «посплю тут, на лавке, мало ли что».

— Иди, — коротко сказал Альдор. — Я посторожу.

Алесий глянул на него, на выход, на тёмную лестницу. Кивнул.

Геля сидела напротив Илании, поджав под себя ногу, и лениво водила пальцем над остывшей кружкой. Та послушно крутилась волчком, описывая неровные круги.

— Научись так, — сказала она, — и кружки мыть не надо. Сами отмываются.

— Отмываются? — Илания приподняла бровь.

— Ну, не сами, — Геля отхлебнула из той же кружки, поймав её на лету. — Я ж не умею воду греть на расстоянии. Только двигать. Остальное — руками.

Илания смотрела, как пламя свечи дрожит в зелёных глазах напротив. Вспоминала, как этот же взгляд сверкал дерзостью при первой встрече. Сейчас дерзость ушла. Осталась усталость и что-то ещё. Решимость?

— Ты хотела о чём-то поговорить, — сказала Илания не вопросом.

Геля усмехнулась. Поставила кружку на стол. Та звякнула, и звук почему-то прозвучал окончательно, как точка.

— Хотела. С того и начну. Спасибо, что выслушаешь.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Илания ждала. В её мире умение ждать было таким же оружием, как умение бить.

— Замуж я вышла рано, — начала Геля, глядя в огонь. — Семнадцать лет. Глупая, зелёная — сразу под венец. Мать Альдора, — она скривилась, но без злости, — мачеха моя, значит, хотела меня сплавить. Лишний рот, лишние хлопоты. А тут жених нашёлся. Не молодой, но при деньгах. Таверна эта у него была, вдовец.

Она усмехнулась, покачала головой.

— Думала, век куковать в приживалках. А он… — Геля запнулась. — Добрый был. Старше на двадцать лет, а добрый. Цветы дарил. Ленты. Говорил, что я как солнышко. Что жизнь согрела.

Илания молчала, но внутри шевельнулось что-то тёплое. Не жалость. Узнавание.

— Два года мы прожили. Два года я как принцесса была. Ничего не делала, только улыбалась гостям да кружки разносила, если сама хотела. А он… сердце у него, — она прижала ладонь к груди, — лопнуло. В одно утро встал с постели и упал, хватаясь за грудь.

— Соболезную, — тихо сказала Илания.

Геля мотнула головой, отмахиваясь.

— Давно было. Я не о том. Он мне перед смертью, за месяц где-то, шкатулку дал. Сказал: «Тут, Геля, дневник деда моего. Он старые вещи знал, про силу. Мне недосуг было разбираться, а ты погляди, может, пригодится». — Она хмыкнула. — А я ж не умею.

— Не умеешь? — не поняла Илания.

— Читать не умею, — сказала Геля просто. Без стыда. Без вызова. Как говорят о погоде.

Илания моргнула.

— Мачеха учить не хотела. «Бабе грамота ни к чему, лишь бы рожала да стряпала». А мужу… стыдно было сказать. Крутилась, как могла. Говорила, что дневник читала, что ничего интересного. А сама прятала.

— Почему не показала Альдору? Он бы прочитал.

— А вдруг там что опасное? — Геля подняла на неё глаза. — Альдор — он правильный. Если б там было что-то опасное — он бы полез. А кому это надо? У него и так жизнь на острие ножа. Я его берегу, дурака.

Она сказала это так естественно, что Илания поняла: вот она, любовь. Не в поцелуях, не в нежных словах. В этой простой фразе — «я его берегу».

— Возьми. Там, может, ерунда. Может, клад. Мне всё равно не прочесть. А ты… — она встретилась с Иланией взглядом. — Ты не сделаешь мне плохо. Я чую.

Она полезла за пазуху и вытащила свёрток. Тряпица, пожелтевшая от времени, перевязанная суровой ниткой. Положила на стол между ними.

Илания смотрела на свёрток.

Внутри, под рёбрами, заворочалось знакомое чувство. Предчувствие. Опасность? Нет. Что-то другое. Возможность.

Она взяла. Развязала нитку. Развернула тряпицу.

Книжица. Маленькая, в потёртой коже, с медной застёжкой. Открыла.

Страницы были заполнены ровными, старомодными буквами. Язык… Илания наморщила лоб. Не тот, на котором говорили в столице. Древний. Диалект? Но главное было не в буквах.

Между строк, на полях — везде — были вписаны узоры.

Не рисунки. Не орнаменты. Схемы.

Илания замерла.

Она знала эти схемы. Не умом — телом. Так строили плетения в её мире. Так рассчитывали векторы силы. Так проектировали удары.

— Что там? — тихо спросила Геля.

— Не знаю, — честно ответила Илания. — Надо смотреть. Можно я возьму на ночь?

— Затем и отдала, — Геля встала, потянулась. — Ты это… если что опасное — скажи. Я хоть знать буду.

— Скажу.

Геля ушла, пожелав спокойной ночи. Альдор, сидевший у двери, кивнул Илании на прощание. Она поднялась к себе.

Комната была маленькой, чистой, пахла морем и сушёными травами.

Илания зажгла свечу. Села у окна. Открыла дневник.

Буквы плыли. Она всматривалась, пытаясь ухватить смысл, но язык ускользал. Похоже на тот, что используют в храмовых книгах, но искажённый, старый. Она понимала отдельные слова, но не фразы.

Зато схемы… Схемы были понятны.

Она водила пальцем по линиям, чувствуя, как внутри отзывается эхо. Кто-то здесь знал. Кто-то помнил. Кто-то пытался записать знание, чтобы не умерло.

Свеча догорала. Глаза слипались. Илания положила голову на сложенные руки.

Она провалилась в сон неожиданно — как в омут.

И в этом сне буквы засветились.

Илания видела себя со стороны — склонившуюся над книгой. Видела, как страницы начинают мерцать мягким золотым светом. Как буквы отрываются от бумаги и плывут в воздухе, перестраиваясь, складываясь в новые слова.

Слова, которые она понимала.

«Слушай. Запоминай. Передай другим».

Голос был старым. Уставшим. Но твёрдым.

«Когда-то магия текла по этому миру, как вода по руслу реки. Ею было наполнено всё — земля, камни, воздух, люди. Каждый мог черпать. Каждый был счастлив».

Илания видела картинки, всплывающие перед глазами. Зелёные холмы, пронизанные голубоватым сиянием. Людей, которые проводили руками над полями, и те колосились быстрее. Детей, игравших с огнём, который не обжигал.

«Но пришли другие. Те, кто увидел в этом выгоду. Кто понял: если запретить магию для всех, но оставить для себя — можно стать богами. Они назвали себя стражами порядка. Они говорили, что магия опасна. Что её нужно контролировать. Что простым людям она ни к чему».

Картинка сменилась. Костры. Люди в мешках, привязанные к столбам. Крики.

«Их казнили тысячами. Тех, кто отказывался забыть. Кто учил детей. Кто хранил книги. Магию страшились. Магию проклинали. Ею перестали пользоваться, и канал истончался с каждым поколением, потому что сила требует движения, как река требует течения».