Звездные Рыцари (СИ) - Винокуров Юрий - Страница 73

— Дыши, — сказал я коротко.

Он вдохнул, выдохнул, ещё раз, и на третьем выдохе у него вдруг дёрнулась шея, как будто под кожей что-то попыталось вывернуться наружу, а в глазах на мгновение мелькнуло то самое «не его», пустое и не фокусирующееся, когда взгляд смотрит не на тебя, а сквозь тебя, как сквозь стекло. Я почувствовал, как внутри меня поднимается пока ещё лёгкий страх — страх про то, что я сейчас могу просто не успеть.

Я чуть усилил давление, совсем незначительно, почти незаметно, но тут же увидел эффект: Олег не «сломался», не упал и не закричал, он просто резко побледнел и громко и с трудом сглотнул так, будто его горло пересохло в одну секунду. Потом губы его сами собой разомкнулись, и изнутри рванулось наружу что-то чужое, что не было словом, а что-то вроде «попытки в слово», как если бы кто-то пробовал говорить через человеческую гортань, не понимая, как она в принципе устроена.

Затем Олег закашлялся. Сухо, резко, с надрывом, и я увидел на его губах тёмную кровь, совсем немного, но достаточно, чтобы я понял: если я сейчас продолжу в этом же темпе, я просто убью его к чертям!

— Смотри на меня, Олег! — мне было нужно зацепить его за человеческое, за простое, за то, что ещё не успели отнять. За его человеческое имя.

Олег поднял взгляд, и в этот момент я увидел что в нём было не безумие и не одержимость, там была паника человека, который тонет и пытается ухватиться за край лодки, и это было хорошо, потому что паника сейчас всё еще вполне человеческая, а значит, с ней можно работать.

— Дыши ровно. Посчитай до десяти и обратно, — приказал я.

Он попытался. Сначала сбился. Потом снова попытался. Губы у него дрожали, но он заставил себя выдыхать длиннее, чем вдыхать, как будто растягивал время, и вместе с этим растягиванием я почувствовал, как внутри него что-то упирается, что-то сопротивляется, как будто паразит давит не наружу, а стремится внутрь, стараясь снова найти трещину пошире.

Я держал направленное «давление» ровным, как держат руку на шейной артерии раненого, чтобы остановить кровь, но не задушить и следил за происходящим. Машинально заметил, что несмотря на прохладное утро я полностью вспотел, как будто я сейчас нахожусь в сауне. Пришлось даже рукавом смахнуть пот, что застилал мне глаза.

Олег снова дёрнулся, и на этот раз его тело попыталось сделать шаг вперёд, как будто он решил (или не он) решил, что нужно спасаться. Я инстинктивно напрягся, готовый схватить его и прижать к камню, но остановил себя на полдвижения, потому что если я сейчас полезу руками, я сорвусь в ярость, а ярость — это то, чем я не имею права лечить.

— Стоять! — сказал я.

И он… остановился.

Он остановился, словно внутри него действительно осталось что-то, что слушает не Голос, а мою команду, но это была не победа, это был первый маленький факт, на который можно опереться, потому что если человек способен остановиться в тот момент, когда его тянет наружу, значит, он ещё остается человеком.

«Воля. Не ярость!» — сухо прозвучал в голове голос Маршал, как удар линейкой по пальцам.

Я скрипнул зубами, потому что он был прав, как всегда, и потому что мне хотелось ему ответить что-нибудь грубое и человеческое, но я не стал. Вместо этого я сделал то, чему меня учили с детства: разделил задачу на шаги и начал работать по шагам, а не по эмоции.

— Слушай, Олег, — сказал я уже чуть тише, не смягчая смысл, но смягчая форму, потому что именно в этот момент мне нужно было не сломать его волю, а дать ей точку опоры. — Ты сейчас не «побеждаешь Голос». Ты просто не даёшь ему командовать телом. Понимаешь? Не даёшь. Всё. Пока что этого достаточно.

Олег кивнул — едва заметно, скорее глазами, чем головой, потому что головой он сейчас двигать боялся, будто любое движение может сорвать нить.

— Хорошо… — прохрипел он.

Я выдержал паузу, чтобы это «хорошо» стало его собственным решением, а не моим давлением, потому что если он будет держаться только на моей силе, то стоит мне отвернуться — и он снова «уплывёт». А нам нужно другое. Нам нужно, чтобы он начал держаться сам, пусть даже на костылях, пусть даже через боль.

— Скажи фразу, — прохрипел я, неожиданно поняв, что у меня у самого в горле, как в пустыне, но прерваться на глоток воды точно нельзя. — Не думай! Любую короткую. Только твою. Чтобы за неё можно было цеплялся.

Он моргнул, пытаясь понять, что я от него хочу, и я увидел, как у него в голове борются две вещи: страх и желание выжить, и желание выжить всё-таки победило.

— Я… здесь, — выдавил он.

— Ещё раз, — сказал я.

— Я здесь, — повторил он, чуть увереннее.

— Ещё раз!!! — практически выкрикнул я, немного меняя воздействие, чтобы оно оказалось чуть более «поддерживающим». Одновременно боясь, что всё это происходит исключительно в моём воспалённом разуме и на самом деле я не могу ничего ни контролировать не менять.

И в этот момент паразит, будто почувствовав, что его лишают главного его вновь обретённого тела, снова попытался перехватить контроль, и Олег резко дёрнулся, закашлялся, но вместо гортанного «чужого» звука я услышал хриплое, злое, человеческое:

— Я… ЗДЕСЬ!!!

Вот тогда я впервые за всё это время почувствовал, что мы не просто тратим время впустую из разряда «перед смертью не надышишься», а действительно делаем что-то полезное, и от этого ощущения внутри поднялось тепло, очень человеческое, почти радость, но я тут же задавил её, боясь «спугнуть».

И всё же, даже «задавив», я успел поймать самое главное — мгновение, ради которого стоило терпеть и кровь на губах, и сухость в горле, и собственный страх: в ту секунду, когда Олег рявкнул своё «Я ЗДЕСЬ!», внутри него словно что-то взвыло, не голосом и не словом, а чистой, животной злостью и болью, как воет пёс, которому впервые в жизни показали цепь и ткнули мордой в миску, объясняя простую истину — хозяин здесь не ты.

Я не видел паразита глазами, но я чувствовал его так же отчётливо, как упёртый сзади в затылок холодный ствол плазмогана. Паразит метался внутри Олега, пытался вырваться наружу и захватить контроль над телом, пытался подцепить меня на эмоцию, вызвать ярость, на любое «сорвись», потому что ярость — его стихия и его «топливо», и именно поэтому Маршал так бесил меня своей сухостью и своей правотой, когда он требовал почти невозможного: давить не злостью, а волей.

И я сделал это!

Я держал «давление» не как копье, которое вдавливают в сердце, а как железные тиски, которые не ломают кость, но не дают даже шевельнуться, и в какой-то момент почувствовал, как эта дрянь, привыкшая к человеческой слабости, впервые упёрлась не в страх и не в панику, а в голую, спокойную человеческую волю, и… кажется, просто не нашла, за что зацепиться!

Олег тоже это почувствовал. Я увидел это по глазам, по тому, как он не просто повторил фразу, а вцепился в неё, как в спасательный крюк, и именно это было самым «прорывом»: я не тащил его за шкирку через реку и не удерживал верёвкой на песке, я впервые увидел, как он сам, своим выбором, своим упрямством, своей человеческой злостью на собственную слабость, становится хотя бы на секунду хозяином в собственной голове.

Паразит не умер. Я это понял сразу. Но он… отступил. Просто оттого, что, казалось бы потенциальный раб внезапно превратился в хозяина и приказал ему «Нельзя!». И от этого «нельзя» внутри у меня будто что-то щёлкнуло и расправилось, как расправляется пружина, которую долгое время держали сжатой: не восторг героя, не радость спасителя, а хищное, почти неприличное облегчение, граничащее с наслаждением, потому что впервые за всё время Голос не шептал и не тянул — он скулил и пятился!

Я не удержался и сам, почти беззвучно, выдохнул в сторону Олега, как приказ и как подтверждение, чтобы он услышал не только ушами, но и всем телом:

— Ещё!

И в этот момент, на самом краю сознания, Маршал коротко и удовлетворённо бросил, и в этих двух словах было больше похвалы, чем в любой речи: