Одиночка. Том IV (СИ) - Лим Дмитрий - Страница 44

Я выпрямился во весь рост, и, кажется, в эту секунду даже фонари над улицей горели чуть ярче. Я встретился взглядом с лейтенантом Покайло, будто приглашая её стать свидетельницей, затем медленно обвёл взглядом онемевшую толпу, Крога с каменным лицом, Машу с широко раскрытыми глазами, Катю, которая замерла, перестав дышать.

— Я, — сказал я, отчеканивая каждое слово, достав из нагрудного кармана две лицензии, — Александр Сергеевич Громов. Единственный законный сын и наследник Сергея Андреевича Громова.

Я демонстративно разломал в руках лицензию охотника на имя Владимира, оставив лишь настоящую.

— И сейчас здесь, перед свидетелями, на правах дворянина, публично и подло оскорблённого, я вызываю тебя, Виктора Эльдаровича Баранова, на дуэль. Не на потасовку своих собак. Не на судебную тяжбу. А на дуэль. Прямо сейчас. За честь моего имени и за кровь моего отца.

Воздух, казалось, вывернуло наизнанку. Наступила такая тишина, в которой был слышен только далёкий гул города и тяжёлое свистящее дыхание Виктора.

Лицо его из багрового стало серо-пепельным. Глаза вылезли из орбит, бегая от меня к остолбеневшим охранникам, к непроницаемому Крогу, к лейтенанту Покайло, которая, не меняясь в лице, достала блокнот и что-то быстро в него записала.

«Громов».

Это имя пронеслось по толпе шёпотом, нарастая, как гул приближающегося поезда. Громов. Тот самый род. Тот самый наследник, которого все считали пропавшим или мёртвым.

И он стоял здесь, на ночной мостовой, спокойный и страшный в своей абсолютной правоте, вызывая на бой зарвавшегося выскочку.

Дима Крог смотрел на меня теперь совершенно иначе: не как на тёмную лошадку, а как на внезапно материализовавшуюся стихию, расчёт с которой придётся вести заново.

Маша прикрыла ладонью рот.

Даже Катя потеряла всю свою кошачью самоуверенность, её взгляд был шокированно-восхищённым.

А Баранов просто стоял, понимая, что чаша, которую он так усердно наполнял своим хамством, теперь переполнилась и вылилась на него самого ледяным потоком. Он был в ловушке, из которой не было выхода. Отказаться от дуэли после такого вызова означало навеки покрыть свой род несмываемым позором.

— Также перед началом дуэли я требую от представителей «ОГО» города Новгорода, присутствующих здесь, измерить мой ранг. Светлана, Анна, вы же не против⁈

Глава 14

Савелий Андреевич Громов. Охотник С-ранга

Савелий только сунул ключ-карту в щель лифта, ведущего на подземный паркинг, как телефон снова завибрировал. На сей раз — с неизвестного номера. Он посмотрел на экран с таким чувством, будто это была живая гадина. Поднёс к уху.

— Да?

— Савелий Андреевич, это Ермаков, — голос врача звучал ещё более одеревеневше, если такое было возможно. — Вы ещё в городе? Вам необходимо вернуться. Немедленно.

— Доктор, если это шутка, то она несмешная. Если попытка выманить побольше денег — бесперспективная.

— Это не шутка и не вымогательство, — отрезал Ермаков. В трубке послышался звук перелистываемых страниц. — Лаборант, готовивший ваши образцы для гистологии, допустил критическую ошибку. Перепутал маркировку. Ваши пробы… были не вашими. Повторный забор и срочный анализ показали… иную картину.

Громов замер посреди зеркальной стены лифта. Собственное отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами — смотрело на него с немым вопросом.

— И? — выдавил он.

— И у вас, Савелий Андреевич, не одно, а три нейродегенеративных заболевания. Одновременно. Плюс начинающийся аутоиммунный энцефалит, который, судя по всему, и давал самую пёструю симптоматику. Вероятность такого сочетания стремится к статистической погрешности. Поздравляю, вы — медицинский уникум. Теперь прошу вернуться. Нам нужны пробы спинномозговой жидкости, электроэнцефалограммы в состоянии сна и бодрствования и, возможно, стереотаксическая биопсия мозга для окончательного подтверждения.

Лифт мягко остановился, двери открылись на подземный этаж. Запах бензина и резины ударил в ноздри. Савелий не двинулся с места.

— Биопсия… мозга? — переспросил он с плоской интонацией.

— Для науки это бесценно! — в голосе Ермакова впервые прорвался какой-то странный лихорадочный энтузиазм. — Мы уже связались с коллегами из Цюриха и Бостона. Ваш случай может переписать целый раздел неврологии!

«Для науки», — мысленно повторил Савелий. Он представлял, как какой-то бородатый швейцарец в белом халате тыкает иглой в его мозг, радостно приговаривая: «О, зигзаг! Видите, Карл? Ещё один зигзаг! Это же новая статья в The Lancet!»

Он молча сбросил вызов, сунул телефон в карман и сел в машину. Двигатель заурчал послушно и дорого. Но мысль ехать в клинику, чтобы из него, как из новогоднего гуся, начали вытаскивать одну потроховую болезнь за другой, не вызывала ничего, кроме тошнотворной усталости.

Взлом? Нет, слишком абсурдно. Дважды одна и та же «шутка» бы не прошла…

Значит, правда. Значит, он — ходячий медицинский курьёз. Коллекция редких диагнозов в одной оболочке.

И всё же он поехал. Не из-за страха, а из-за того же механического, въевшегося в кости желания контролировать. Если это конец, то нужно знать масштабы катастрофы до миллиметра. Чтобы потом… понимать, куда двигаться дальше.

Следующие шесть часов стали для Савелия Громова медленным погружением в инопланетный стерильно-белый ад медицинского конвейера.

Его перевозили из кабинета в кабинет на кресле-каталке, словно ценную, но крайне хрупкую и неприятную вазу. Каждый новый специалист, которого представлял Ермаков — «профессор Иванов, лучший электроэнцефалографист страны», «доктор Сидорова, виртуоз люмбальной пункции», — смотрел на него не как на пациента, а как на упавшую с неба гранату эпохи Возрождения: с благоговейным ужасом и жадным любопытством.

Процедура взятия спинномозговой жидкости оказалась не столь болезненной, сколь унизительной. Он лежал калачиком на боку, в то время как доктор Сидорова, хрупкая женщина с руками пианистки, деловито щупала его позвонки, приговаривая:

— Так, тут пошли остеофиты, Савелий Андреевич, спортом надо было поменьше… ага, вот и нужный промежуток.

Ощущение, когда длинная игла вошла куда-то в самую глубь, в самый стержень, было сюрреалистичным: не боль, а глубокое, холодное вторжение в неприкосновенное. Но настоящим цирком стало МРТ. Его закатили в трубу томографа, где он должен был лежать, не двигаясь.

— Просто думайте о чём-нибудь приятном, дышите ровно, — сказал техник.

Савелий попытался думать о предстоящем аукционе по продаже акций портового терминала, но мысли упорно возвращались к белковым бляшкам, тихо копошащимся в его извилинах. А потом из динамика вдруг раздался голос Ермакова:

— Савелий Андреевич, мы видим на предварительных снимках ещё несколько интересующих нас областей. Для контраста введём препарат. И, пожалуйста, по нашей команде выполните несколько простых действий. Сожмите и разожмите кулак левой руки. Теперь правой. Теперь попробуйте мысленно прочитать стихотворение, которое учили в детстве.

— У лукоморья дуб зелёный… — помните? — уточнил техник. — Отлично!

Громов лежал в гудящей трубе, сжимая и разжимая кулаки, и мысленно сквозь зубы матерился. Он, охотник, гроза теневых синдикатов, считай, Король Севера, был вынужден шевелить пальцами и вспоминать Пушкина по команде какого-то завлаба!

Это было похуже любой пытки. Потом был нейропсихологический тест, где тётка в роговых очках показывала ему карточки с чернильными пятнами и спрашивала, на что они похожи.

«На пролитую кровь», — хотел ответить Савелий, но сказал «на бабочку», чтобы поскорее от него отстали.

Когда всё кончилось, и он, чувствуя себя выжатым, опустошённым и слегка ноющим в районе поясницы, вышел на улицу, уже смеркалось.

Дождь прекратился, небо было грязно-свинцовым. Он доехал до «Москва-Сити» на автопилоте, прошёл в номер, скинул пиджак и упал на кровать, не включая свет.