Одиночка. Том IV (СИ) - Лим Дмитрий - Страница 6

И тогда в бой вступили гоблины. Они навалились нестройной толпой, но их движения, помнящие паттерны давно забытых подземелий, были для меня как разученный танец. Я ушёл под косую тень щупалец болотной твари, использовал спину искажённого тролля как толчок, чтобы отлететь в сторону от синхронного выпада двух клинков. Каждый уклон, каждый ответный укол был выверен леденящей памятью мышц.

Синхронизация в углу зрения дернулась: 17%.

Я приземлился в облако пепла, откашлялся. Эльфы, наконец, сдвинулись с места. Они не бежали. Они плыли, и пепел поднимался завитками у их ног, словно тягучий дым. Их атака была иной — не физической, а пространственной.

Воздух вокруг меня сгустился, пытаясь сковать движения. Камни пепла у моих ног начали слипаться, обвивая голенище, как быстрая цементация. Я рванул ногу — ткань ботинка с хрустом порвалась. Клинки и гоблины, будто получив команду, отступили, образовав внешнее кольцо. Сцена была отдана им: серым призракам с лицами из пепла.

Тот, что с короной, поднял руку. Длинные, тонкие пальцы сложились в сложную фигуру. Боль в черепе вернулась, острая и точечная, будто мне в мозг ввинчивали раскалённую спицу. Это была атака на разум, на связь с системой. Цифра синхронизации замерла, забуксовала.

— Мы отсечём тебя от эха, что тебя питает, пришелец. Мы погрузим твоё сознание в вечный воск. Ты станешь немой свечой в нашей стене, будешь гореть тихим, тлеющим пламенем и наполнять силой наш последний бастион!

Я скрипнул зубами, пытаясь выдавить слова. Мой голос прозвучал хрипло, грубо, чуждо в этой мелодичной тишине:

— Ваш… бастион?

Шёпот эльфов оборвался. В их безупречном печальном спокойствии впервые появилась трещина: лёгкое, почти невидимое напряжение в уголках безжизненных ртов, чуть шире открытые глаза цвета сумерек.

— Он… говорит? На нашем языке? Этого не может быть. Язык умер с дренажем света. Его знают лишь тени да стены!

— Уловка. Проклятие мимикрирует. Не слушайте!

— Это не ваш бастион, — я выпрямился, игнорируя боль, чувствуя, как сквозь трещину в их уверенности во мне прорастает нечто новое: ярость, отчаяние, горькое понимание. — Эти свечи… это оплывшие небоскребы Гвинеры. Этот пепел — прах её улиц. А вы… вы просто призраки, которые вселились в руины моего мира!

Наступила тишина настолько полная, что я услышал тихий отдалённый треск: звук плавящегося и застывающего воска где-то в гигантской стене.

Лицо эльфа-лорда исказилось. Но не гневом. Невыразимой, копящейся веками мукой. Его мысленный голос, когда он зазвучал снова, потерял всю мелодичность и стал похож на скрип ржавых петель.

— Твой… мир?

Его взгляд впился в меня. Пепельные губы дрогнули, но прежде чем он смог что-то сказать, реальность снова взорвалась.

Кроваво-красный свет не пришёл на этот раз волной. Он рванул изнутри, из самой точки между глаз, резкой беззвучной вспышкой, которая не ослепила, а растворила. Плавильные свечи, кольцо теней, эльф с его немым криком — всё это сплющилось в двумерное пятно, затем в линию, в точку. И исчезло.

Ощущение было не падением, а выстрелом. Меня вырвало из чаши пустыря и отшвырнуло вверх с такой силой, что перехватило дыхание. Свет погас. Я стоял, колени подкашивались, опираясь о холодный шершавый камень. Воздух ударил в лицо — не мертвенно-неподвижный, а живой, наполненный запахом гари, пыли и далёкого чужого моря.

Я был на вершине невысокой одинокой скалы: один из зубчатых пиков, вонзившихся в то самое фиолетовое небо. Отсюда, с этой чудовищной высоты, открывалась панорама, от которой сжалось сердце.

Внизу, уходя до самого горизонта, лежал город. Вернее, его остатки. Бескрайнее море руин. Я узнавал контуры: там, где должна была быть площадь Трёх Фонтанов, зияла воронка, заполненная ртутным блеском неестественного озера. Проспект Победы был «перебит» колоссальным оплывшим шрамом, как будто землю здесь разрезал удар раскалённого клинка. И повсюду — свечи. Не кольцом, а лесом, рощами, целыми горами оплывших, спёкшихся небоскрёбов, башен, мостов. Они плавились в вечном закате, и от некоторых всё ещё тянулись в небо тонкие чёрные дымы, сливающиеся со статичными облаками.

А кое-где горело. Не пожаром, а холодными сиренево-белыми огнями, которые лизали оплывшие формы, не давая света, только подчёркивая очертания катастрофы. Это был вид на Гвинеру после конца. После того самого «разлома, прожжённого в небесах».

«Источник резонанса: Вы».

Система светилась в углу зрения тускло.

Вопросы, как осколки, впивались в мозг, не давая собрать мысли в целое. Почему эльф назвал меня пришельцем? Охотником из «тварей света»? Я смотрел на горящие руины своего города. Я помнил запах булочной на углу Пятой улицы, голографическую рекламу над стадионом, синий цвет трамваев. Я был здесь. Это был мой мир.

Но если это мой мир… что тогда «их мир»? О чём он говорил? «Дренаж света», «язык умер», «последний бастион». Они, серые призраки в пепле, вели себя не как захватчики. Они вели себя как последние защитники. Осаждённые. Отчаявшиеся. И они увидели во мне угрозу.

Синхронизация дёрнулась: 23%.

Процесс шёл, а я не понимал правил. Ассимиляция с чем? С этим местом? С его проклятием? Я становился частью пейзажа, как и предрекал эльф-лорд? Но тогда почему я всё ещё могу думать, помнить, задавать вопросы? Система была моим якорем, но она же, похоже, была и крюком, который зацепил меня за эту аномалию.

Ветер на вершине завывал, принося обрывки звуков снизу. Далёкий гул, похожий на стон земли. Тихий металлический лязг. И ещё… пение? Нет, не пение. Скорее протяжный хоровой речитатив на том самом гортанном певучем языке, который я почему-то понимал.

Звук шёл откуда-то из глубин каменного леса, где огни горели ярче. Это был не крик и не боевой клич. Это была скорбь. Бесконечная уставшая скорбь.

Прошло несколько часов. Я спустился со скалы, двигаясь по памяти, которая накладывалась на этот исковерканный пейзаж. Там, где должен был быть сервисный тоннель метро, зияла пещера, стены которой пульсировали тусклой синей биолюминесценцией, словно вены.

Синхронизация медленно ползла вверх: 31%. С каждым процентом мир вокруг становился чуть чётче, а в голове — отдалённее всплывали обрывки не моих воспоминаний.

Они нашли меня у подножия оплывшей транспортной развязки, некогда ведшей в тоннель под заливом. Неожиданно. Без прелюдии теневых клинков или гоблинов. Просто вышли из стен, будто пепел сгустился и обрёл форму.

Те же шестеро. Их серые лица в полумраке тоннеля казались высеченными из надгробного камня. Но оружия в руках не было. Коронованный лорд стоял впереди, его тёмные глаза, казалось, впитывали тусклый свет, не отражая ничего.

— Ты всё ещё здесь.

Я не ответил. Сжал рукоять кинжала, но не напал. Их поза не была боевой. Это было ожидание. Изучение.

— Ты сказал «твой мир», — продолжил эльф. Его пальцы сжались, но не для жеста, а словно от боли. — Я вижу правду, ты не врёшь. Но это наш мир!

Его голос был похож на скрип камня о камень.

— Я слушал стены. Слушал плач свечей. В твоей крови звучит эхо того же распада. Но твоё эхо… свежее. Ещё не остывшее. Оно пахнет другим небом. Солнцем, которого здесь не было сотню лет.

Он сделал шаг вперёд, и теперь я видел трещины на его лице — тонкие, как паутина, светящиеся изнутри тусклым багровым светом.

— Ты несёшь бред, — ответил я. — Сейчас, здесь — мы в моём мире. В его… не знаю, апокалипсис-версии. А про солнце… ну, хз, о чём ты! Оно всегда было ярче, небо, правда, другое какое-то!

— Ошибаешься. Этот мир давно уже наш. После последней катастрофы. И теперь вы приходите к нам! Снова и снова. Врываетесь в наши святилища, рубите жилы священного камня, что питает остатки жизненной силы этой земли… приводите слабых рабов, которые механизмами убивают породу! После ваших уходов только разруха и боль!

«Хм, это он про мана-камни? Чёрт… не понял… рабы… шахтёры, а святилища… подземелья в разломах? ТАК, СТОП! ПОЧЕМУ Я ЭТО ОСОЗНАЛ⁈»