Я до сих пор не бог. Книга XXXVII (СИ) - Дрейк Сириус - Страница 26

— Хорошо, — сказал он. — Подготовь предварительные предложения по торговому соглашению. Согласуй с Канцелярией.

— Уже, — Катя достала из-за спины свернутую папку. — Черновик.

Петр взял папку, взвесил в руке и покачал головой.

— Давно подготовила?

— Три дня назад.

— И ждала подходящего момента?

— Ты только что сказал, что я напоминаю тебе деда. Так вот, когда мы с Пашей и Настей были сутки с ними, дед сказал: «подготовь всё заранее, но подавай так, будто решение принял собеседник.»

— Ладно, — кивнул Петр, — Но… Хм… Как бы так сказать… Миша сейчас в КИИМе.

— Ты шутишь? — улыбнулась Катя.

Московская Императорская Больница имени Чехова.

Тот же день.

Вечер.

Больница пахла лавандой и хлоркой. Странное сочетание, но именно по этому запаху каждый москвич безошибочно определял, что находится в стенах лучшего лечебного учреждения страны.

Имперский автомобиль с затемненными стеклами остановился у бокового входа. Петр вышел первым, за ним Катя и Анастасия. Охрана рассредоточилась, стараясь не привлекать внимания, хотя четверо здоровенных мужиков в одинаковых костюмах, делающих вид, что они тут случайно, привлекали его не меньше циркового слона на балетном спектакле.

Анастасия выглядела бледнее обычного. Она не любила больницы, и Петр это знал. Но приехала без единого слова протеста.

— Третий этаж, отдельное крыло, — сообщил Рафаил, провожая их к лифту.

Коридоры больницы были широкими и светлыми. На стенах висели картины с пейзажами, призванные успокаивать пациентов. Правда, одна из картин изображала бушующее море с тонущим кораблем, и Петр мысленно отметил, что кому-то стоит пересмотреть критерии «успокаивающего».

Они поднялись на третий этаж. У дверей отдельной палаты стоял единственный охранник, который вытянулся при виде Императора.

— Идите, — кивнул Петр дочерям. — Я вас догоню.

Катя и Анастасия скрылись за дверью. Петр повернулся и зашагал по коридору к кабинету главного лекаря.

Чехов ждал его. Михаил Павлович сидел за столом, заваленным медицинскими картами, и потирал переносицу. Бородка чуть длиннее, чем в их последнюю встречу, под глазами тени от недосыпа. На столе остывала чашка чая, к которой он явно не притрагивался уже давно. Из приоткрытого окна тянуло холодным вечерним воздухом, смешанным с запахом сырой коры от деревьев больничного парка.

— Присаживайтесь, ваше величество, — Чехов указал на кресло напротив.

— Михаил, — Петр сел. — Без церемоний. Как она?

Чехов снял очки, протер их краем халата и надел обратно. Жест, который Петр уже научился распознавать. Так лекарь тянул время, подбирая слова.

— Петр Петрович, я буду прям. Я ничего не могу сделать.

— Болезнь прогрессирует?

— Болезнь тут ни при чем, — Чехов откинулся на спинку стула. — Вернее, не совсем. Екатерина блокирует все мои заклинания. Каждое. Лекарскую силу, зелья, артефактные стимуляторы. Я пробовал всё, что знаю, и всё, что не знаю. Результат нулевой. Она просто не пускает.

Петр сцепил руки в замок.

— Она сильнее тебя?

— Вопрос не в силе, — покачал головой Чехов. — Когда пациент сам отторгает лечение на уровне энергетических каналов, никакой лекарь не в состоянии это преодолеть. Это как пытаться открыть дверь, которую человек держит изнутри. Можно выломать, но тогда ты уничтожишь и дверь, и того, кто за ней стоит.

За окном в парке кто-то рассмеялся. Неуместный, живой звук, который просочился в тишину кабинета.

— Что ты мне пытаешься сказать, Миша?

Чехов посмотрел ему прямо в глаза.

— Она не хочет дальше жить, Петр Петрович. Просто считает, что её время вышло.

Романов молчал. Стены кабинета были увешаны дипломами и благодарственными грамотами. На полке стоял макет человеческого тела с подсвеченными энергетическими каналами. Макет чуть покачивался от сквозняка, и казалось, что маленький человечек дышит.

— Она и так прожила значительно дольше, чем ей было отмерено, — продолжил Чехов, понизив голос. — У нее была неизлечимая болезнь. Вы это знали?

— Нет.

— Дегенерация магических каналов. Редчайшее заболевание, при котором каналы буквально рассыпаются. Это не лечится. Ни тогда, ни сейчас. Обычно человек с таким диагнозом живет пять, максимум десять лет после проявления симптомов. Мы с Сережей Есениным работали над зельем, но на сколько мне известно, он его не закончил.

— Но она жила намного дольше.

— Именно, — Чехов выдержал паузу. — Превращение в гусыню остановило прогрессирование. А артефактная игла давало ей энергии. В теле животного магические каналы находятся в спящем состоянии. Они не работают, но и не разрушаются. Это было не наказание, а скорее сохранение, Петр Петрович.

Царь почувствовал, как в горле встал ком. Отец знал. Всё это время знал, и молчал.

— Когда ее вернули в человеческое тело, каналы снова начали разрушаться, — закончил Чехов. — Процесс ускорился. Я могу замедлить его на неделю, может, на две. Но только если она позволит. А она не позволяет.

— Сколько?

Чехов стянул очки и положил на стол.

— Дни. Возможно, неделя. Не больше.

Петр поднялся. Кресло скрипнуло по паркету.

— Спасибо, Миша, — глухо произнес он.

— Петр Петрович, — окликнул его Чехов, когда тот уже взялся за ручку двери. — Поговорите с ней. Просто поговорите, как сын.

Романов кивнул и вышел.

Палата была просторной и тихой. Вечернее солнце мягко золотило белые стены, и в его лучах танцевали едва заметные пылинки. Пахло свежим бельем и чуть-чуть ромашковым отваром, который стоял на тумбочке в глиняной чашке с отколотой ручкой.

Екатерина лежала на высоких подушках. Худая, бледная, с белыми как снег волосами, рассыпанными по наволочке. Но глаза были ясными и живыми. Именно глаза Петр запомнил, когда впервые увидел мать в человеческом облике. Карие, с золотыми искрами, которые не тускнели, сколько бы лет ни прошло.

Катя сидела на стуле у кровати и держала бабушку за руку. Анастасия примостилась на подоконнике, поджав ноги и обхватив руками колени. Ее глаза были красными.

Когда Петр вошел, обе дочери встали.

— Мы подождем снаружи, — тихо сказала Катя. Она коснулась губами бабушкиного лба и вышла. Анастасия молча встала, обняла Екатерину и вышла следом.

Дверь закрылась.

Петр взял стул и сел рядом с кроватью. Некоторое время они просто смотрели друг на друга. За окном кружил одинокий голубь, время от времени присаживаясь на карниз и тут же улетая, словно не мог решить, остаться или нет.

— Ты знала, — наконец произнес Петр.

Екатерина медленно кивнула.

— Давно знала?

— С самого начала, — её голос был тихим, но твердым. — Когда он превратил меня, я уже понимала, что это не наказание. Он никогда бы не наказал меня. При всех его недостатках, любил он всегда по-настоящему.

Петр опустил голову. На белом одеяле лежали руки матери, тонкие, с проступающими венами. Когда-то эти руки гладили его по голове, когда он был ребенком. Потом они были крыльями. Теперь снова руки.

— Он знал, что погибнет, — продолжила Екатерина. — Мы обсуждали это. Не раз и не два. Мы готовились. Он хотел сделать страну лучше. И тебя. Я согласилась.

— И ты его отпустила.

— А что мне было делать? — она слегка улыбнулась. — Ты пробовал когда-нибудь с ним спорить?

— Пробовал, — Петр усмехнулся. — Я тогда чуть не умер.

— Он был самым упрямым человеком, которого я знала. И самым преданным. Просто показывал это по-своему. Через планы, через контроль, через эту его вечную шахматную доску, где все были фигурами.

— И ты тоже?

— И я тоже, — Екатерина не отвела взгляда. — Но знаешь, что самое забавное? Я была единственной фигурой, которая знала, что она фигура. И которая согласилась на это добровольно.

За окном послышался детский смех. Внизу, в больничном саду, медсестра катала на коляске маленького мальчика, укутанного в одеяло. Мальчик хохотал, пока коляска подпрыгивала на неровностях дорожки.