Моя. По праву истинности (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 51

— Совет старейшин клана собрался сегодня. Неофициально. Они отказали.

Я перестала вертеть ложку. Воздух в лёгких застыл.

— В чём отказали?

— В утверждении наказания для Бестужева. Единогласно. Сочли требования арбитров… чрезмерными. Подрывающими авторитет главы клана извне.

Горькая, кривая усмешка сама собой исказила мои губы. Ну, конечно. Пятьдесят ударов плетью. Для здорового, сильного оборотня, да ещё альфы, это не наказание, это формальность. Царапины. Синяки, которые сойдут за ночь.

Но Сириус был не просто оборотнем. Он был столпом, молодым, но уже кованым сталью лидером, державшим на коротком поводке гордый и воинственный клан.

Принять публичное, ритуальное унижение за человека, за ту, связь с которой сама по себе вопиющее нарушение их древнего, дремучего закона… Это не просто боль. Это крах.

Признание слабости перед лицом своих же старейшин и враждебных кланов. Если бы запрет на связь с людьми был снят… Но он не снят. Он всё ещё висел между нами, этот невидимый, но прочнейший барьер, сотканный из предрассудков и страха.

— И что теперь? — прошептала я, и мой голос прозвучал чужим.

— Теперь, — Агастус отпил воды, поставил бокал с тихим, точным щелчком, — теперь у них есть выбор. Либо они находят способ убедить меня в искренности своего раскаяния и готовности исправить содеянное. Полностью. Без полумер. Либо… — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный огонь, что я видела на совете, — …либо эта стена останется навсегда. И ты, сестра, будешь жить здесь. В безопасности. Вдали от него, от его законов, от его мира.

Он сказал это без злости, без пафоса. Просто констатация факта. И от этого стало вдвойне страшно. Потому что я поняла: для Агастуса это перестало быть вопросом мести или даже защиты. Это стало принципом. Делом чести.

Вот только Сириус уже был на грани. На грани безумия. Я ощущала это. И все естество сковывало от осознания того армагеддона который коснется всех нас, когда он потеряет последние крупицы терпения.

Я опустила глаза в тарелку. Бульон остыл, на поверхности застыла жирная плёнка. В животе, под сердцем, тихо шевельнулась наша дочь. Его дочь. Часть того мира, от которого меня так яростно пытались оградить.

Чтобы безлунной ночью в окне своей спальни увидеть большого белого волка. Волка, которому как оказалось я дала имя. А еще… на волков мой брат запрет не ставил.

35. Решение

Снег таял на его волосах, превращаясь в холодные, медленные капли, скатывающиеся за воротник кожанки. Сириус не обращал на это внимания. Его взгляд был пустым и остекленевшим, уставленным куда-то вдаль, где за черной стеной леса угадывалось зарево города, в котором ее не было.

Он резко встряхнул головой, сбрасывая с себя оцепенение, грубо натянул промокшие штаны и опустился на корточки под раскидистыми, голыми корнями старой сосны. Земля под ними была мерзлой, холод тут же принялся точить кости, но это было лучше, чем тепло салона его машины, припаркованной в десяти шагах. Туда идти не хотелось. Вообще, ничего не хотелось. Кроме одного. Вернуться туда. К ней.

Они сидели вместе совсем недолго. Может, час, может, меньше. Он в облике зверя, огромный белый волк, из шерсти которого подтаял снег и струился пар на холодном воздухе.

И она, его маленькая, беспокойная пташка, закутанная в толстый плед по самые глаза, устроившись между его лапами, под его боком, под его головой. Под его защитой. Ей тут ничего не было страшно.

Он был готов на все. Только бы видеть ее. Только бы чувствовать тепло ее тела через ткань, слышать ровное дыхание и улавливать тот сладкий, невозможный запах. Ее, их ребенка, весны, которая таилась в воздухе.

Он был готов бежать к дому арбитра, даже в самую лютую пургу. Боялся только одного. Что она замерзнет. Что эта безумная, отчаянная авантюра навредит ей или дочери. Что их заметят.

Это был не первый их побег. И если с этим проклятым ультиматумом, в котором он был виноват, ничего не решить — это будет и не последний.

Слава волчьим богам, что она когда-то дала имя моему зверю.

Он злился тогда, до бешенства. «Пушок». «Снежок». Обозвать внутреннего зверя альфы могущественного клана такими дурацкими, домашними кличками… Это было оскорбление. Унижение. Но именно это спасло их сейчас от полной разлуки.

Потому что приказ Агастуса звучал четко. Сириусу Бестужеву запрещено приближаться. Но он ни слова не сказал про Пушка. И пока маленькая, хитрая Майя Громова звала в ночь именно Пушка, зверь внутри него, не ведающий о человеческих законах и приказах, срывался с цепи и мчался на зов своей пары, своей Луны.

Но так больше продолжаться не могло. Зверь изнывал. Он изнывал. По ней. По их дочери, которая росла где-то там, за стенами, невидимая, но ощутимая пульсацией в крови через метку.

Сириус не мог приложить ладони к ее округлившемуся животу. Не мог обнять, вдохнуть запах ее кожи и волос столько, сколько требовала его душа. Его зверь. Не мог охранять ее сон, прижимая к себе, как самое ценное сокровище.

И вина за все это лежала только на нем. Тяжелая, удушающая гиря. Он выяснил за время этой вынужденной разлуки всё. Каждый день ее жизни. Где и кем работала. В чем нуждалась. Что ела. Как мерзла.

Когда пазл сложился в полную, мерзкую картину, он напился в хлам, в одиночку, в своем кабинете. Потом крушил все вокруг. А протрезвев, увидел во сне ее глаза. Полные не боли, которую он причинил, а усталой, бесконечной грусти. И больше не пил.

Теперь только это холодное, трезвое отчаяние, грызущее изнутри.

Сириус ткнулся пальцами в карман, достал смятую пачку. Последняя сигарета. Он встряхнул ее, вытащил, зажал в губах. Зажигалка чиркнула в темноте короткой, ядовито-желтой вспышкой. Он затянулся, глубоко, до хрипа в легких.

Последняя.

Последняя сигарета в этой последней ночи без нее.

Потому что завтра все должно было измениться. Или закончиться.

Агастус Громов был не просто братом его пары. Он был Верховным Арбитром Сибири. И в его руках была не просто личная обида, а закон. Как только ультиматум, дикий и унизительный, был брошен к ногам клана Бестужевых, Сириус понял: пока он не исполнит его, он свою пару не получит. Не увидит. Не прикоснется.

Вот только исполнение упиралось не в него. Оно упиралось в его же клан. В старейшин, для которых публичное наказание альфы, было немыслимым позором.

И, как ни странно, в его мать. Селеста была категорически против. Даже если бы все происходило с глазу на глаз, в кругу своих.

Ты — столп, Сириус. Ты — опора, — говорила она, и в ее глазах горел материнский страх. Она не за клан боялась. За него.

Из мрачных размышлений его вывели шаги. Кто-то тяжело опустился на корточки рядом. Сириус, не поворачивая головы, выдохнул облако едкого дыма.

— Будешь дальше сидеть на мерзлой земле и в будущем клан возглавит твоя дочь.

Голос был низким, насмешливым.

— С чего такие невесёлые мысли посещают твою светлую голову, Леон? — Раздался ещё один голос, и с другой стороны на снег присел Паша.

— Так ты посмотри, как он уселся. Эх, бедная Майя… В таком молодом возрасте уйдёт в монастырь, потому что у кое-кого яйца отмерзли и…

— Леон, завали пасть, — Сириус не повысил голоса, но интонация заставила парня взлохматить волосы и надуться, замолчав.

Наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием тающего снега и редкими затяжками.

— Что планируешь делать, альфа? — спросил наконец Паша, доставая свою пачку. Он закурил, и Сириус отметил про себя: Паша уже бросал. Снова начал. Характер Златы, которую тот, дурак, к себе забрал после всего, был хорошо известен. Она ненавидела запах дыма. Хотя и курила сама, но больше для вида. Если Паша снова курит, значит, её острые зубки успели основательно погрызть ему нервы, а может, и не только их.

Сириус знал, что эти двое тайком трахаются. Ему было плевать. Нравится Паше драть эту истеричку? Его дело. Пусть забирает. Паша пускал на неё слюни с самого детства, влюблённый придурок, не видевший никого, кроме своей ядовитой принцессы. Ходили слухи, что и она к нему не равнодушна была, но пока её отец был в силе, девицу готовили исключительно в невесты альфе.