Моя. По праву истинности (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 69

Вот она рядом. Поворачивается к нему боком, чтобы пройти. Делает шаг. И в этот миг — поднимает глаза.

Снизу вверх. Взгляд, пронзительный, как выстрел. Белые ресницы, будто иней. Их глаза встретились. Она замерла на долю секунды. Её зрачки резко расширились, заполняя собой небесно-голубую радужку, почти вытесняя этот хрупкий цвет. Бестужева вздрогнула, резко втянув воздух, и… развернулась. Быстро, почти бесшумно, засеменила прочь на изящных, невероятно совершенных ногах, обтянутых белыми гольфами до колен. Развевающаяся юбка на мгновение открыла взгляду соблазнительный изгиб округлой ягодицы.

Мстислав метнул взгляд вправо, уловив волну чужого, наглого возбуждения. Группа парней у стены не скрывала своих вожделеющих взглядов, провожающих удаляющуюся фигурку.

Выродки, — пронеслось в голове с ледяным презрением.

Но следом вспыхнула тёмная, уверенная усмешка где-то внутри.

Пусть смотрят. Пусть мечтают. Первым её увидел я. Первым её почуял тоже я.

Он медленно выпрямился, чувствуя, как в жилах разливается давно забытый, острый азарт.

И первым у неё тоже буду я.

***

Ладонь, прижатая к груди, не могла усмирить безумную дробь сердца. Селеста Бестужева, прислонившись к холодной кафельной стене уборной, закрыла глаза, пытаясь перевести дух. Мстислав Мори. Чёртов наследник медведей.

В ушах всё ещё стоял гул от его взгляда. Наглого, собственного, звериного. Какого чёрта он вообще забыл в актовом зале первокурсников? Он же учится на четвёртом!

Но этот логичный вопрос тонул в хаосе, который устроило её собственное тело. Сердце колотилось, будто пытаясь вырваться из клетки, разгоняя по жилам кровь, которая неслась, словно заряженная тысячами крошечных молний. И всё из-за одного вдоха.

Он пах.

Пах шикарно. Диким лесом после грозы, тёплой медвежьей шерстью, прогретой солнцем, и чем-то глубинным, первобытным, отчего в животе ёкало, а колени слабели.

Да и весь он был… шикарный. Высокий, с плечами, на которых, казалось, можно было держать небесный свод, с осанкой греческого бога войны, не знающего поражений. По щекам Селесты, к её ярости, расползался предательский, жгучий румянец.

Бугай, — зло подумала она, наклоняясь к раковине и старательно умываясь ледяной водой, смывая жар и смущение. Вот надо же было встать в проходе и распространять там свои альфа-флюиды!

Взгляд на наручные часы заставил её вздрогнуть. Через пятнадцать минут должен подъехать Грег, чтобы увезти её обратно.

Дом.

Мысль об этом месте, которое для других хранитель очага и покоя, накрыла её тяжёлой, привычной волной тоски. Для неё дом был тюрьмой. Тюрьмой с высокими каменными стенами, множеством глаз, которые постоянно следили, оценивали, пожирали взглядами, и ждали. Ждали, когда она, ошибётся. Только потому что родилась не сыном.

Селеста подняла глаза на своё отражение в зеркале. Холодные, небесно-голубые глаза, слегка влажные пряди белоснежных волос. Это лицо отец ненавидел больше всего на свете. Лицо его истинной, её матери. Женщины, которую она никогда не видела и о которой знала лишь одну сухую, жестокую фразу: «Погибла в родах».

Схватив сумочку с подоконника, она вышла в коридор, решительно направившись к выходу. Но, спускаясь по широкой лестнице, она замерла.

Чёрт подери…

Мстислав стоял внизу, в холле, облокотившись мощными руками о подоконник. Он стоял вальяжно, расставив длинные, сильные ноги, будто это была его личная территория, которую он только что застолбил.

Боже, Селеста никогда не считала себя маленькой. Как и все женщины-оборотни, она была выше человеческих стандартов, крепче сложена. Но рядом с этим гигантом она ощущала себя хрупкой, почти игрушечной.

Этот здоровяк был выше её отца, а Адар Бестужев отнюдь не низок. Мстислав же был где-то под два метра мрачной скрытой силой. И сейчас из-под полуприкрытых век он целился в неё своими тёмно-зелёными, хищными глазами.

Взгляд его был медленным, собственническим. Он скользнул по её ногам в белых гольфах, прошёлся по линии юбки, надолго задержался на груди, а затем вернулся к лицу. Девушке захотелось скрестить руки на груди, спрятаться. Настолько физическим, осязаемым было это касание. Он уже трогал её этим взглядом.

Жар снова ударил в щёки. Гордо вскинув подбородок, прошла мимо, не удостоив его даже мимолётным взглядом. Не доставит ему удовольствия. Не покажет, как он её взволновал.

На парковке её уже ждал знакомый чёрный автомобиль. Селеста скользнула на заднее сиденье, тяжело выдыхая.

— Ну как, первый день? — раздался спокойный, немного хрипловатый голос с водительского места.

— Очень… напряжённый, я бы сказала.

Грег, её личный водитель. Сухопарый, старый оборотень с лицом, изрезанным морщинами-дорожками, усмехнулся, и его взгляд в зеркале заднего вида стал по-отечески тёплым. Этот человек был ей роднее кого бы то ни было. Он возил её с детского сада, потом в школу, терпеливо помогал с уроками, когда отец лишь требовал безупречности, заплетал первые неумелые косички и всегда, всегда был на её стороне. Он был тихой гаванью в её личном, бушующем море.

Дорога до особняка пролетела в молчании. Грег понимал — ей нужно было прийти в себя. Машина миновала массивные кованые ворота, проползла по идеально прямому гравийному подъезду и замерла у парадного входа, похожего на вход в музей или мавзолей.

Селеста шагнула в прохладный, гулкий мраморный холл, нацеливаясь пройти напрямик, по лестнице в свою комнату. Но путь ей преградил голос. Низкий, ровный, лишённый интонаций.

— Селеста.

Она остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену. В полумраке гостиной, в глубоком кожаном кресле у камина, сидел её отец. Адар Бестужев.

— Подойди.

Она повиновалась, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он не спеша поднял на неё глаза. Взгляд цепкий, аналитический, лишённый родительской теплоты. Медленно просканировал её с ног до головы. Он задержался на гольфах, на юбке, на расстёгнутой на одну пуговицу блузке.

— Ты в институт ездила или на блядки? — его голос был тихим, но каждое слово падало, как отточенная сталь. — Что ты на себя напялила? Ты наследница клана волков, а вырядилась, как девка с трассы. Сними это немедленно. И завтра оденься нормально. Как подобает.

От этих слов Селеста побелела. Казалось, воздух выбили из лёгких. Она не нашла, что ответить. Просто резко развернулась и почти побежала к лестнице, чувствуя, как комок унижения и ярости подступает к горлу.

В своей комнате она захлопнула дверь и прислонилась к ней, глотая злые, беспомощные слёзы. Дрожащими руками стала стаскивать эти чёртовы гольфы, эту чёртову юбку. Что в них было такого? Это была её школьная форма! В ней она ходила одиннадцать лет! Что изменилось теперь, когда она надела её в институт? Ничего. Абсолютно ничего. Просто ему было неугодно. Ему было вечно неугодно всё, что касалось её.

Он всегда хотел мальчика. Всегда. Она была для него живым укором, бельмом на глазу, как он однажды, в пьяном гневе, и высказал. А о её матери… она ненавидела его за те слова, которыми он отзывался о ней. «Не на что не способная человеческая тварь. Не смогла родить сына, ещё и сдохла». Лютой, бешеной яростью ненавидела.

И тут, стоя посреди комнаты, она вспомнила. Ей было пятнадцать. Сильнейшее отравление, жар, ночь. Лето стояло невыносимо душное, и она, вся в поту, открыла окно. Огромная, жёлтая, зловещая луна висела над лесом. И она увидела его.

Адар, смертельно пьяный, шатаясь, шёл от особняка к кромке леса. Там рос небольшой, худощавый, кривобокий дубок. Странный гость среди сплошных елей. Поговаривали, он посадил его сам, но зачем — никто не знал. Спросить же Адара никто никогда не решался.

Она видела, как отец подошёл к дубу, ухватился за его хлипкий ствол и… обрушился на колени. Он не плакал. Он выл. Тихим, надрывным, полным абсолютного отчаяния воем, от которого кровь стыла в жилах даже на расстоянии. Потом встал, отряхнулся и, не оглядываясь, той же пьяной, шатающейся походкой побрёл обратно в дом. Наутро он был холоден, корректен и беспощаден, как всегда. Никто, кроме неё, под светом той жуткой луны, не видел, как глава клана сибирских Волков рыдал, обняв одинокое дерево.