Моя. По праву истинности (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 81

Она не могла дышать. Мир вращался калейдоскопом удовольствия. Его лицо между ее ног плыло. Она сморгнула слезы от того напряжения и удовольствия что разгоралось огнем внизу живота.

Ее крики становились все громче, бессвязнее. Она звала его.

— Мстислав…. Мстислав! — Рычала как молитву и проклятие одновременно. Он отвечал глухим рычанием, вибрирующим прямо у ее самой чувствительной точки, и пальцы внутри нее изогнулись, нажимая на какое-то особое место.

Ее тело натянулось, как тетива. Оргазм накатил не волной, а обвалом. Сокрушительным, выворачивающим наизнанку. Она закричала, голос сорвался в хрип, все мышцы свело судорогой, она бешено забилась в его железной хватке, а он не отпускал, продолжая ласкать ее языком и пальцами, пока конвульсии не стали слабее, а крики не перешли в бессильные всхлипы.

Только тогда он поднял голову. Его подбородок и губы блестели ее соками. Он смотрел на нее сверху вниз, его глаза горели триумфальным, диким огнем.

— Первый, — хрипло произнес он. — Из многих. Чтобы ты помнила.

Он медленно вынул пальцы и тяжело опустился рядом, притянул ее ослабевшее, все еще вздрагивающее тело к себе, прижал к груди. Она лежала, беспомощно всхлипывая, волны удовольствия все еще откатывали от нее, оставляя тело слабым и податливым.

Он просто держал ее, проводя огромной ладонью по ее мокрой от пота и дождя спине, давая отдышаться. Но в этой нежности была стальная пружина. Она чувствовала, как его возбуждение твердой громадой давит ей в бедро, как напряжены его мышцы под ее щекой.

И прежде чем она полностью пришла в себя, он перевернул ее обратно на живот. Вздернул бедра, его рука легла на ее ягодицу, еще горячую от шлепков, и он нанес новый. Звучный, влажный от ее же соков. Она вздрогнула, слабый протестный стон застрял у нее в горле. Он шлепнул еще раз, и еще, ритмично, пока ее мягкая плоть не загудела огнем, а она не застонала, впиваясь пальцами в шкуру. Он не давал ей опомниться, не давал отдышаться. Только этот жгучий, унизительный и невыносимо возбуждающий ритм.

Затем его пальцы скользнули прошлись по всей длине ее киски, собрав с нее блестящую влагу. Он поднес мокрые пальцы к ее губам.

— Открой, — приказал он низко, а его другая рука зажала ее запястья над головой. — Попробуй. Какая ты сладкая. Для меня.

Его глаза не оставляли ей выбора. Она, задыхаясь, открыла рот, и он ввел в него два пальца, протерев их о ее язык, о небо, заставив ее почувствовать свой собственный солоновато-медовый вкус. Возбуждение и смущение взорвали ее изнутри. Когда он вынул пальцы, она прохрипела, глядя на него сквозь влажные ресницы:

— Извращенец...

Он усмехнулся. Медленной, хищной, безумно счастливой усмешкой, и припал губами к ее уху. Его шепот обжег, как раскаленный уголь:

— Я пиздец как много с тобой хочу сделать. И там нет ничего приличного. Ну, кроме пышной свадьбы, конечно. Хочу оттрахать тебя в кружевном пеньюаре с подвязкой невесты на ноге.

И прежде чем эти слова успели обжечь ей сознание, он перевернул ее снова на четвереньки. Его руки крепко обхватили ее бедра, большие пальцы впились в разгоряченную, покрасневшую кожу. Он вошел в нее сзади одним долгим, растягивающим, неумолимым движением, заполнив до отказа. Она закричала. От полноты, от боли-наслаждения, от абсолютной невозможности.

И он начал двигаться. Грубо, глубоко, с животной силой, от которой ее тело подавалось вперед с каждым толчком. Его ладони шлепали по ее ягодицам в такт этим яростным движениям. Хлопки сливались со звуком их тел, с ее прерывистыми стонами. Он наклонился над ее спиной, укусил ее за плечо, прямо у основания шеи, сжимая зубами, но не ломая кожу. Еще одна метка. Его дыхание рвалось у ее уха.

— Моя, — рычал он в такт каждому мощному толчку. — Моя навсегда. Моя жена. Моя звезда.

Она не могла ответить, могла только принимать, отдаваясь на волю этого урагана, чувствуя, как внутри нее снова закручивается горячий вихрь. Его руки обхватили ее грудь, пальцы сжали ее соски, причиняя острую, сладкую боль. Он ускорился, его движения стали почти неистовыми. И когда она снова полетела в бездну, с криком, в котором растворилось ее имя, его и двадцать три года тоски, он последовал за ней, издав долгий, сдавленный, победный рев, вливая в нее всю свою боль, всю свою потерю и все обретенное в эту секунду право.

Он не рухнул на нее, а лишь тяжело опустился на колени, притянув ее за собой, спиной к своей груди. Селеста повернув голову к его шее изогнулась и с силой укусила его. Он порывисто втянул воздух в легкие словно не веря. Боясь поверить. Что его волчица его укусила. Пометила. Заявила права на своего истинного.

И только когда кровяная роса огнем на её язык растеклась она разжала челюсть. Он больше не будет ходить не помеченный. Она не допустит односторонней связи. Только вместе. На двоих. Один рай или ад. Плевать.

Они сидели, его руки обвили ее, ладони лежали на ее животе, где теперь пульсировало его семя. Оба дрожали, оба дышали на разрыв. Он прижал губы к ее мокрой от слез и пота щеке.

— Никогда больше, — прошептал он, и это была самая страшная и самая нежная клятва. — Никогда не отпущу. Ты моя. Я твой.

Когда буря утихла, они лежали, сплетённые так тесно, что, казалось, никогда не смогут разделиться. Она прижалась щекой к его груди, слушая бешеный ритм его сердца, постепенно успокаивающийся. Её пальцы снова нашли шрам на его шее.

Он взял её руку, прижал к своим губам.

— Брат, — начал он, и имя прозвучало как плевок. — Он сел сзади. Я был за рулём, ехал к тебе. Я был слаб после боя с твоим отцом, но счастлив. Он сказал тогда если станет плохо, я помогу.. А сам… сзади, подло, без слова… Он надел мне на шею серебряный ошейник. С чёртовой печатью, подавляющей волю. Я даже крикнуть не успел. Боль… и медведь рванул меня изнутри. Прямо за рулём. Мы слетели с дороги. Он выстрелил. Я бежал уже зверем. Слабым. Не мог дать отпор. Только бежать. Прятаться.

Он говорил монотонно, но она чувствовала, как напряжено его тело.

— Потом… годы. Ошейник подавлял разум быстро. Я был то человеком, то зверем, то… ничем. Помнил обрывками. Твоё лицо. Запах. Озеро. Потом меня нашли. Те, кого прислал арбитр Громов. Каратель Борзов. Они сняли эту гадость.Я пару дней не мог в себя придти. Не понимал нихера. Думал, что сдох наконец и отмучился.

Мстислав замолчал, и его горло сжалось.

— Я как Сириуса увидел.. С твоими глазами и… моей яростью в них. Сразу понял, что это наш с тобой сын. Он и рассказал обо всём. Он привёз меня сюда. Дал этот дом. Сказал: «Жди. Она придёт».

Селеста плакала. Беззвучно, её слёзы текли по его груди.

— Я горжусь тобой. Ты не представляешь как сильно. Селеста. Так горд, что у меня нет слов. Прости. Прости, что не пришёл тогда. Что заставил ждать.

Она подняла голову, её лицо было размыто слезами, но глаза сияли.

— Ты пришёл сейчас. Это всё, что имеет значение. Мы… мы потеряли так много времени.

— У нас впереди целая жизнь, — он перебил её, и в его зелёных глазах затеплилась надежда, та самая, что когда-то зажгла в ней бунт. — Мы всё наверстаем. Каждый день. Каждую ночь. Я буду дышать с тобой одним воздухом. У нас еще будут дети и внуки. Мы всё наверстаем, моя звезда. У нас впереди долгие годы.

Она опустила голову ему на грудь, и наконец-то, впервые за двадцать три года, её тело полностью расслабилось. Шторм снаружи стихал. Дождь теперь барабанил по крыше не яростно, а убаюкивающе. Жар камина обнимал их голые тела. Его сердце билось ровно и сильно под её ухом.

Это не был конец истории. Это было начало их второй, настоящей жизни. Жизни, выстраданной, вымоленной, вырванной из пасти судьбы. И она, Селеста Бестужева-Мори, наконец-то перестала ждать.