Чужие степи. Часть десятая (СИ) - Ветров Клим - Страница 10

Город встретил меня запустением. Дома стояли плотными рядами — панельные девятиэтажки, хрущёвки, редкие вкрапления сталинок с облупившейся штукатуркой. Окна — пустые, чёрные, с выбитыми стёклами. Кое-где из проёмов свисали обрывки штор, похожие на призраков, застывших в своём последнем движении.

Я шёл посередине улицы, обходя брошенные машины. Ржавые «Жигули», «Волги», пара иномарок — все с распахнутыми дверями, с выеденными сиденьями, с пустыми глазницами фар, забитых снегом. В некоторых салонах темнели силуэты — тела, давно превратившиеся в мумии, скрюченные в последней судороге. Я старался не смотреть, но взгляд то и дело цеплялся за эти страшные напоминания о том, как быстро кончается жизнь.

Снег скрипел под унтами. Холод пробирался под фуфайку, но я шёл быстро, стараясь не останавливаться. Движение согревало, заставляло кровь бежать быстрее.

На перекрёстке пришлось остановиться. Улица упиралась в завал — обрушившаяся стена пятиэтажки перегородила проезд грудой битого кирпича, арматуры и бетонных плит. Пришлось лезть через неё, цепляясь за торчащие прутья, рискуя поскользнуться на обледенелых обломках.

С той стороны завала начинался частный сектор. Деревянные дома, почерневшие, покосившиеся, с провалившимися крышами. Заборы повалены, калитки сорваны с петель. В одном из дворов стоял остов легковушки, наполовину утонувший в сугробе. Рядом — детская коляска, ржавая, с одним колесом.

Я шёл дальше, ориентируясь по ветру и собственным ощущениям. Время от времени я оглядывался, запоминая ориентиры, чтобы не заблудиться в этом однообразном пейзаже разрухи.

Через час частный сектор кончился. Впереди открылось пустое пространство — когда-то здесь были поля, теперь занесённые снегом. А за ними, метрах в пятистах, угадывалась тёмная полоса асфальта.

Трасса.

Она встретила меня тишиной. Широкая, в две полосы в каждую сторону, она уходила в серую мглу, теряясь за горизонтом. Асфальт кое-где вздыбился, выделяясь из сугробов, но в целом держался. По обочинам — брошенные машины, фуры, легковушки, перевёрнутый автобус. Все старое, ржавое, и занесённое снегом.

Я пошёл вдоль трассы, высматривая указатели.

Первый нашёл через полкилометра. Металлический столб, покосившийся, с двумя щитами. Щиты обгорели, краска облупилась, но буквы читались.

«…ИЦК — 45» — на одном.

«…СК — 210» — на другом.

Я смотрел на эти цифры, и внутри что-то ёкнуло. Двести десять километров. Примерно столько я и предполагал.

Вытащив из кармана будильник, я посмотрел на стрелки. До темноты оставалось часа четыре, не больше. Сколько я пройду? Километров пятнадцать? А потом что? Где ночевать?

С сожалением вспоминая печку-буржуйку на кухне девятиэтажки, я тронулся в путь, вглядываясь в серую даль. Трасса уходила в бесконечность, прямая как стрела, обрамлённая голыми деревьями и сугробами. Где-то там, за горизонтом, должны быть посёлки, кафе, заправки. Если повезет, наверняка там можно переждать ночь.

Найти что-нибудь полезное я не особенно надеялся. В таких местах обычно всё разграблено ещё в первые дни. Но вдруг что-то осталось?

Я зашагал по трассе, вглядываясь в серую даль. Снег лежал ровным слоем, не слишком глубоким — где-то по щиколотку, не больше. Видимо, ветер сдувал его с открытого пространства, и это было мне на руку.

Я шёл и слушал тишину. Только хруст снега под унтами и собственное дыхание. Иногда где-то далеко скрипело дерево или с шорохом осыпался снег с ветки, но звуки были редкими и приглушёнными.

Час. Другой. Трасса тянулась бесконечной лентой, упираясь куда-то в горизонт. Иногда мелькали придорожные столбы, некоторые покосились, некоторые лежали на земле. Редкие скелеты машин на обочинах — сгоревшие, разбитые, полузасыпанные снегом.

Стараясь не думать о том, сколько ещё идти, я просто ставил одну ногу перед другой, считая шаги, чтобы отвлечься. Тысяча, две, три… Сбивался и начинал заново.

К вечеру небо потемнело, стало ещё более хмурым, и начал валить снег. Сначала редкие снежинки, потом густая пелена, за которой почти ничего не было видно. Ветер усилился, заметая следы.

Я уже собирался искать укрытие прямо на трассе — может, в каком-нибудь брошенном грузовике, — когда справа, метрах в трёхстах от дороги, угадал очертания построек.

Посёлок.

Обрадовавшись, я свернул с трассы и побрёл по целине, проваливаясь в сугробы. Снег валил так, что через минуту я уже был весь белый, ресницы слипались, приходилось щуриться и вытирать лицо рукавом.

Посёлок оказался небольшим — три короткие улицы, на каждой домов по двадцать, не больше. Деревянные, в основном, некоторые кирпичные. Картина привычная: часть домов сгорела, от них остались только обугленные остовы да торчащие трубы. Другие стояли целыми, но с выбитыми окнами, распахнутыми дверями — явно грабили.

Я прошёл по первой улице, заглядывая во дворы. Везде одно и то же: перевёрнутая мебель, осколки стекла, разбросанные вещи. В некоторых домах виднелись трупы — высохшие, замёрзшие, присыпанные снегом. Я не стал заходить.

Дойдя до конца посёлка, где дома уже почти упирались в поле, я увидел баню. Отдельно стоящее строение из тёмного, почти чёрного от времени бревна. Крыша целая, труба торчит, окошко маленькое, затянутое чем-то. Дверь прикрыта.

Подошёл, заглянул. Предбанник был пуст, только лавка вдоль стены да вешалка с каким-то тряпьём. Дверь в парилку открыта — внутри темнота.

Я посветил фонариком. Парилка как парилка: печка-каменка, полок, на полу мусор.

Ну вот, печка внешне вполне рабочая, топится из предбанника. Растопить по-быстрому, да спать завалиться прямо на полке. А то ноги уже не ходят.

Окрыленный предстоящей перспективой отдыха, я вышел на улицу, и не особо напрягаясь, разломал остатки забора на дрова.

Глава 5

Доски были старые, рассохшиеся, ломались с сухим треском, который в этой снежной тишине казался неприлично громким. Я набрал охапку, отнёс в предбанник, сложил у печки. Но для растопки нужна была бумага, да и спать на голых досках полка — удовольствие ниже среднего.

Оглядев ближайшие дома, выбрал тот что стоял через дорогу, он выглядел более-менее целым — крыша не провалилась, стены не покосились. Может, внутри что-то осталось.

Я пересёк улицу, проваливаясь в сугроб, подошёл к крыльцу. Ступени скрипели, перила шатались, но я поднялся, толкнул дверь. Она поддалась не сразу — видимо, примерзла, — но после второго удара плечом распахнулась.

Внутри было темно. Я включил фонарик, посветил.

Прихожая, она же коридор. Старый шкаф с открытыми дверцами — пусто, только на полу какие-то тряпки. Вешалка, с которой свисает драная куртка. Обувь вперемешку — детские валенки, резиновые сапоги, тапки. Всё покрыто слоем пыли и инея.

Я прошёл дальше. Комнат было три: зал, спальня и, судя по планировке, детская. Типичная квартира, только в частном доме. Ремонт, наверное, делали лет десять назад, может, больше. Обои местами отошли, потолок в одном углу почернел от сырости.

В зале — диван, перевёрнутый, с выпотрошенным нутром. Телевизор на тумбе — старый, кинескопный, с разбитым экраном. Книжный шкаф, пустой, только на нижней полке валяются какие-то журналы. Я полистал — глянец, женщины в купальниках, реклама духов. Для растопки сойдёт.

На кухне бардак. Посуда перебита, кастрюли разбросаны, на полу — осколки и засохшая грязь. Холодильник открыт, внутри пусто и черно. Я посветил в углы. На плите — чугунная сковорода, рядом, в ящике, нашёл перочинный нож. Покоцаный, но лезвие целое. Сунул в карман.

В спальне было почти пусто. Кровать, разобранная, матрас наполовину сполз на пол. Шкаф-купе с разбитыми зеркалами. Я открыл створки — внутри висели какие-то тряпки, но меня интересовало другое. На верхней полке лежала подушка, пыльная, но целая. Рядом, под ней, обнаружилось толстое ватное одеяло. Такое, из старых советских, тяжёлое, с подкладкой. На вес — килограмма три, не меньше, спать на таком будет почти роскошно.