Чужие степи. Часть десятая (СИ) - Ветров Клим - Страница 52

Мыслям на эту тему мешал навалился голод, как всегда после воскрешения. Желудок сводило спазмами, во рту пересохло, руки дрожали. Организм требовал энергии, и требовал немедленно.

Я огляделся. Вокруг меня были ящики — деревянные, с маркировкой на немецком. Что в них? Может, еда? Я потянулся к ближайшему, подцепил крышку пальцами. Она поддалась не сразу, но я надавил сильнее, и гвозди жалобно скрипнули.

Внутри лежали консервы. Круглые жестяные банки с наклейками, какие-то паштеты, тушёнка. Я чуть не застонал от радости. Есть! Настоящая еда!

Но как открыть? Вскрывать зубами? Можно попробовать, но долго и муторно.

Я осмотрелся в поисках чего-нибудь острого. Взгляд упал на борт кузова — из дерева торчал ржавый гвоздь, сантиметра три длиной. Не особо удобный вариант, но лучше чем ничего. Нескольких ударов по гвоздю банкой, хватило чтобы в ней образовалась дыра, достаточная, чтобы выковыривать содержимое пальцами.

Внутри оказалась какая-то мясная каша с жиром. Я запихивал её в рот, давился, но не мог остановиться. Банка опустела за минуту. Я облизал пальцы, вытер их о штаны и открыл вторую. Потом третью.

Голод отступал медленно, неохотно, но с каждой банкой становилось легче. Я съел пять банок, прежде чем почувствовал, что могу дышать ровно. Жизнь возвращалась в тело.

Машина всё так же тряслась на ухабах. Я выглянул — второй грузовик никуда не делся, шёл следом. Солдаты в кузове всё так же курили и смеялись. Вокруг простиралась бескрайняя степь, изредка пересекаемая балками и редкими перелесками.

Мы ехали уже, наверное, часа два, когда скорость вдруг упала. Грузовик сбавил ход, потом остановился совсем. Двигатель работал на холостых. Я замер, прислушиваясь.

Снаружи послышались голоса, хлопанье дверец, шаги. Кто-то ходил вокруг машин, переговаривался.

— Alles klar? — крикнул кто-то.

— Ja, — ответили из кабины.

Я вжался в ящики, накрылся брезентом, стараясь не дышать. Снаружи слышались голоса, шаги, хлопанье дверец. Кто-то, смеялся, отдавал команды. Немцы никуда не спешили — обычная рутина тылового лагеря.

Я осторожно приподнял край брезента и выглянул в щель.

То, что я увидел, заставило меня замереть. Лагерь был огромным. Насколько хватало глаз, тянулись ряды палаток, грузовиков, полевых кухонь, цистерн с горючим. Солдаты сновали туда-сюда, кто-то грузил ящики, кто-то чинил технику, кто-то просто сидел на солнышке и курил. Вдалеке виднелись штабные палатки с антеннами, рядом с ними — несколько легковых машин древнего вида.

Скорее всего это был не просто временный лагерь. Это была база снабжения, перевалочный пункт, откуда припасы расходились на передовую. От прежнего лагеря мы ехали не меньше двух часов, значит, я сейчас километрах в пятидесяти, а то и больше от того места, где очнулся.

И что делать? Вопрос вопросов — что называется. Пока ясно одно, оставаться в грузовике нельзя. Рано или поздно его начнут разгружать, и тогда меня обнаружат. Надо выбираться. Немедленно.

Я снова выглянул в щель, оценивая обстановку. Мой грузовик стоял в ряду таких же машин, ожидающих разгрузки. Слева и справа — другие грузовики, сзади — ещё один ряд. Впереди, метрах в двадцати, начинались палатки и навесы, под которыми суетились солдаты. Справа, чуть поодаль, темнели редкие деревья, за которыми, судя по всему, был край лагеря.

Туда. Мне нужно туда.

Я дождался, когда группа солдат, проходившая мимо, скрылась за палатками, и, откинув брезент, спрыгнул с грузовика. Ноги пружинисто встретили землю, я пригнулся, стараясь слиться с тенями между машинами.

Сердце колотилось, адреналин бурлил в крови. Двигаясь вдоль ряда грузовиков, я перебегал от одной машины к другой, прячась за колёсами и кузовами. Вокруг было полно немцев, но они были заняты своими делами, и никто не обращал внимания на какую-то тень, мелькающую между машинами.

Последний рывок. Перебежав открытое пространство, я, пригибаясь, нырнул за груду бочек. Оглянулся — никто не обратил внимания. Метрах в пятидесяти была лесополоса — редкие деревья, за которыми начиналась степь. Я перевёл дух и, стараясь держаться в тени, двинулся дальше, к спасительной зелени.

Глава 24

До деревьев оставалось метров двадцать, когда сзади раздался окрик.

— Halt! Stehen bleiben!

Я не обернулся. Рванул что есть силы, забыв про усталость, про наручники, про всё. Ноги сами несли к лесу, к спасительной тени.

Выстрел. Пуля взвизгнула где-то рядом, взметнув фонтанчик земли слева. Ещё один выстрел. И ещё.

Я бежал, петляя как заяц, понимая, что это бесполезно. Открытое пространство, они видят меня как на ладони. До деревьев оставалось метров десять, когда что-то горячее, обжигающее впилось мне в левую ногу чуть выше колена.

Нога подломилась. Я рухнул лицом в траву, попытался встать, опереться на руки, но нога не слушалась, подкашивалась, отказывалась держать.

Сзади уже топали, слышались крики, лай команд. Я перевернулся на спину, пытаясь хотя бы увидеть, кто меня догоняет.

Их было четверо. Молодые, злые, с автоматами наперевес. Они налетели на меня, как стая псов.

Первый удар сапогом пришёлся в живот. Я согнулся, выдохнув воздух. Второй — в лицо, в глазах потемнело. Третий — в бок, под рёбра.

Я свернулся в клубок, закрывая голову руками в наручниках, пытаясь защитить самое важное. Но удары сыпались со всех сторон, беспощадные, методичные. Немцы молотили меня ногами, не говоря ни слова, только тяжело дыша.

— Das ist er! Der Teufel! — крикнул кто-то.

— Tritt ihn! Tritt ihn tot!

Я уворачивался как мог, катался по земле, пытался закрыть лицо, но удары находили меня везде. Боль была невыносимой, мир плыл перед глазами, превращаясь в кровавое месиво.

Последнее, что я запомнил — чей-то сапог, летящий прямо в голову.

Очнулся я от того, что кто-то тронул мою ногу. Резкая боль дёрнула сознание, вышвыривая из темноты. Я открыл глаза и зашипел сквозь зубы.

Снова палатка. Но другая — побольше, посветлее, с нормальной койкой, на которой я лежал. Руки были прикованы наручниками к металлической спинке кровати. Нога — левая, та в которую попали — туго перевязана бинтами, пропитанными чем-то бурым.

Я повернул голову, осматриваясь. В палатке никого. Только койка, тумбочка, стул да какие-то медицинские ящики в углу.

Долго я лежал один — не знаю. Может минуты, может, часы. Время тянулось медленно, боль в ноге пульсировала, запястья ныли от наручников.

Наконец полог палатки отдёрнулся. Вошли двое.

Первый — незнакомый офицер с погонами майора. Второй — пожилой, грузный, в форме фельдфебеля, с нашивками медицинской службы. В руках он нёс какую-то сумку.

Офицер что-то спросил у врача, кивая на мою ногу. Тот ответил, разводя руками, потом показал на бинты, на мою голову, на грудь. Видимо, докладывал о состоянии.

Я не понимал и половины, но общий смысл уловил: жить буду, нога цела, пуля прошла навылет, не задев кость. Остальное — ушибы, ссадины, пара треснувших рёбер. Мелочи.

Офицер выслушал, кивнул, бросил на меня короткий взгляд и вышел. Врач задержался на секунду, посмотрел на меня с каким-то странным выражением и тоже скрылся за пологом.

Я остался один. Но ненадолго.

Через минуту полог снова отдёрнулся, и в палатку вошли двое солдат. Молодые, лет по двадцать, с автоматами наперевес. Они огляделись, уселись на стулья напротив моей койки и уставились на меня. Охранять, значит.

Я полежал немного, глядя в потолок, потом повернул голову и посмотрел на них. Те сидели, как изваяния, только глаза бегали.

Я решил немного развлечься.

— Добрый день, — прохрипел я, криво улыбаясь. Голос сел, но слова прозвучали достаточно отчётливо.

Солдаты дёрнулись. Один, тот, что помоложе, даже автомат вскинул было, но второй, постарше, опустил его руку.

— Русь, нихт шпрехен, — буркнул он.

— О, шпрехен, шпрехен, — усмехнулся я. — Я шпрехаю. Майн фюрер, хенде хох, ахтунг, панцер фауст.