Башни Латераны 5 (СИ) - Хонихоев Виталий - Страница 31

— О, не сравнивай себя с ними, Леонард, у нас с тобой есть история. — она встает и подходит к нему. Лео пытается найти хоть что-то, что поможет ему… но тщетно. Она хватает его за шкирку и волочет за собой. Он вертит головой. Ремни… чертовы ремни держат, у него связаны и руки и ноги, связаны крепко, и он не может…

Мир переворачивается и ударяет его, в глазах темнеет, дыхание сбивается… он ворочается, переворачивается и понимает, что лежит в яме. Наверху — прямоугольник синего неба, на его фоне — фигура Беатриче.

— … послушай меня, Леонард. — она склоняется вперед: — выслушай и пойми. Когда я появилась в этом теле — я не просила тебя заботиться обо мне. Я не знала кто я такая. Это ты назвал меня «Беатриче». Ты сказал какая я должна быть. Что мне нравится, а что нет, кто мне друг, а кто враг. Ты сказал, что я и ты — вместе. Ты сказал что всегда прикроешь мне спину. И я поверила тебе. Потому что больше никого не было, Леонард. Я не знаю, кто я на самом деле… но кем бы я ни была… чем бы я ни была — это твоих рук дело, Леонард Штилл. Ты создал меня. И сейчас я хочу знать… зачем?

— Что — зачем? — спрашивает Лео, глядя на ее силуэт на фоне пронзительно синего неба. Она не отступит, вдруг понимает он, у него нет никаких шансов. Сейчас она закончит говорить, выговорится, скажет ему все что у нее на душе, а потом… потом возьмет лопату.

— Зачем это все. — говорит она: — зачем ты… ведь у меня не было своей памяти. Ты мог сказать, что я была швеей. Прачкой. Благородной дейной. Кем угодно. Случайной знакомой.

— … чтобы я не сказал… ты же все равно меня закопаешь, не так ли?

— Ты и сам все знаешь, Леонард.

— … не знаю. Сперва я считал тебя Беатриче… и хотел, чтобы к ней, то есть к тебе — вернулась память. — говорит он. Скрывать что-либо он уже не видел смысла, скрывать, врать и выкручиваться… в этом не было никакого смысла. Она не развяжет его и не отпустит. Жаль, что так вышло с магистром Элеонорой… вся его жизнь оказалась короткой и такой глупой…

Он смотрит наверх и издает короткий смешок.

— Что смешного? — реагирует Беатриче.

— Всю свою жизнь… — говорит он: — всю жизнь я пыжился чего-то, куда-то стремился, чего-то хотел… а толку? Надо было остаться дома, в Вардосе… работать в трактире. Помогать матушке и отцу… он же однорукий сейчас. Как они там живут? Кот… мой кот Нокс остался в Тарге, я и его предал, оставил в «Королевской Жабе». Тави… Таврида — ее взяла инквизиция, когда она хотела меня выгородить. Магистра Шварц тоже. И… я конечно же гнал эти мысли прочь, но ведь и отцу с матерью и Мильной в городе наверняка тоже непросто пришлось после моего побега. Алисия… я потревожил ее посмертие, поднял мертвую девушку только потому, что не мог смириться с ее смертью. Всю свою жизнь я совершаю ошибки и… — он покачал головой: — в тот единственный день, когда я хотел исправить что-то… в этот самый день появилась ты. Наверное, это и есть адские муки — знать, что ты мог бы исправить, но…

— Адские муки у тебя впереди. — говорит Беатриче: — это будет продолжаться пока ты не умрешь.

— Смерти я не боюсь. Мне жаль, что я не сумел освободить магистра Элеонору. Она точно не заслуживает сидеть на цепи у инквизиторов. Я достаточно большой мальчик чтобы понимать как люди могут обращаться с привлекательными женщинами, попавшими в рабство… будь ты хоть трижды маг. Люди — суки. Знаешь… — он поднимает голову: — а ведь ты неуязвима. Ты могла бы… могла бы…

— Тави… Таврида. Ты про ту ашкенку? Она жива… по крайней мере была жива. Она странная, все время просила меня ее убить.

— Так ты ее встретила! Слава Триаде что она жива. Хотя ей самой это не нравится конечно…

— Не нравится. Я согласилась ей помочь, но не сумела.

— Да? Ты и не сумела? — он усмехнулся: — Таврида все еще жива… это хорошо. Слушай, Беа… я не знаю кто ты такая. Отец Северин говорил, что ты — Истинное Дитя, понимаешь? Что ты — как лакмусовая бумажка, которая призвана оценить, готов ли наш мир к возвращению Древних. Инквизиция думала, что он просто пошлет сигнал… но все оказалось куда как сложнее. Видимо для того, чтобы определить готовность нашего мира — мало просто встать и втянуть воздух полной грудью. Видимо ты должна собрать какие-то данные, что-то понять… в общем — прожить жизнь. И только потом дать знать Древним о том, что можно возвращаться. И… — он вздохнул: — я долго думал об этом. Ты не бессмертна, Беа. Ты просто не можешь умереть до того, как твоя миссия закончится, но когда она закончится… — он не договорил.

— Наконец мы говорим серьезно… — она присела на край ямы. — расскажи мне все, что тебе известно о… обо мне. И о ней.

— О тебе мне известно не так уж и много. Все что я знаю, это то, что ты — наш окончательный судья. Истинное Дитя, которое должно прожить жизнь и вынести вердикт — готов ли этот мир к возвращению Древних. Это все. Что же до Беатриче… я уже рассказал тебе все, что знал. Помнишь, как мы путешествовали из Стеклянной Пустоши в Тарг? Все это время я не замолкал, рассказывал тебе все про Беатриче.

— … ты рассказал не всю правду.

— Может быть. Но человеческий ум так устроен — мы забываем плохое и помним хорошее. Или наоборот… со временем наши воспоминания меняются.

Наступила тишина. Лео смотрел вверх на пронзительно синее небо и думал о том, что день выдался хороший. Умирать не хотелось, хотелось жить, если бы ему дали шанс он бы обязательно исправил все… прекратил прятаться, ведь от смерти все равно не спрячешься. Выпрямился во весь рост. Освободил бы магистра Элеонору. Нашел способ снова поднять Алисию. Вернул себе кота Нокса. Помог бы своей семье… как там Мильна и мама? Что с отцом?

— … скажи — она на самом деле была твоей девушкой? — звучит мягкий голос. Он задумывается.

— … нет. Тут я соврал, — отвечает он.

— Зачем? — тихий шелест листьев.

— Не знаю. Наверное, я хотел бы чтобы мы с ней были парой. Она всегда меня привлекала. — признается он: — и для нее тот раз в каюте — был просто развлечением. Наверное, я не мог этого принять. Не знаю.

Тишина.

Синее небо над головой.

Шшшштт. Лопата вонзилась в землю. Комья посыпались сверху. Он ничего не сказал. Знал, что ничто уже не изменит ее решения. Комья земли падали сверху, тяжелым грузом, словно ватное одеяло — придавливали ноги. Это было бы даже приятно, если бы не ужас от мысли что будет дальше…

Шшшштт… звуки прекратились. Она остановилась? Что-то темное перекрывает ему поле зрения… доски. Она приладила несколько досок поверх его головы. Зачем?

Он вздохнул. Ну, конечно. Если бы она просто засыпала его землей — он бы задохнулся тотчас. Этого слишком мало, всего лишь несколько минут агонии… но если она приладит доски и даст ему возможность дышать… то он промучается куда дольше. Так же, как и она в том саркофаге.

— Беа⁈ — кричит он, напрягая все тело, возясь под слоем земли, которую она насыпала сверху на ноги и тело: — Беа! Я не хотел… так! Я думал, что ты мертва!

Шшшшшттт…

— Беа! Дай мне возможность умереть нормально! По-человечески!

Шшшшштт…

— Пожалуйста!

Комья земли забарабанили по доскам сверху.

— Беа! Твою… выпусти меня! Перережь глотку! Ну же! Дай мне нож! Мой нож!

Шшшштт — откуда-то сверху. Его окружила темнота, звуки стали глуше…

Темнота. Не такая, к которой привыкаешь — не темнота комнаты с закрытыми ставнями, не темнота подвала, где глаза через минуту начинают различать очертания. Другая. Абсолютная, плотная, давящая со всех сторон. Темнота, у которой есть вес.

Земля пахла сыростью и гнилью, тяжёлой, осенней гнилью, хотя на дворе было лето. Странно, о чём думаешь когда тебя закапывают заживо. О запахе земли. О том, что летняя земля пахнет иначе, чем осенняя. Отец рассказывал — хорошая земля пахнет хлебом. Эта хлебом не пахла. Эта пахла могилой, потому что могилой и была.

Доски над головой — близко, в ладони, может в полторы. Он попробовал приподнять — бесполезно. Земля сверху, много земли. Он слышал, как она сыпалась, слой за слоем, слышал этот проклятый звук — шшшштт, шшшштт — и считал. Считал удары лопаты, как считают удары колокола на похоронах.