Комната с привидениями - Диккенс Чарльз - Страница 101

— Выпьем по бокальчику вина? — предложил Томас Айдл. — Давай общаться.

— В одном коридоре, — продолжил Фрэнсис Гудчайлд, — длиной примерно с аллею Виндзорского парка, может, немножко короче…

— Скорее множко, — вставил Томас Айдл.

— В одном коридоре, совершенно безлюдном (всех больных тогда вывели на прогулку), сидел небритый, сухонький такой, щупленький человек с задумчивым хмурым лицом. Он припал почти к самому полу и большим и указательным пальцами безостановочно водил вдоль волокон циновки. Сквозь большое окно в конце коридора падали косые лучи полуденного солнца, и вся галерея, образованная незримыми окнами и открытыми дверями крошечных палат по обе стороны, была исчерчена полосами света и тени. Примерно в центре этой картины, под сводами арки, не обращая внимания на хорошую погоду, на собственное одиночество и на приближающиеся шаги, сидел этот самый небритый угрюмый человечек и разглядывал циновку на полу. «Что вы делаете?» — спросил его мой провожатый, когда мы приблизились. Человек поднял голову и безмолвно указал на циновку. «Я бы на вашем месте бросил это занятие, — ласково произнес мой провожатый. — Пошел бы и почитал или прилег, если бы меня одолела усталость, но этого я делать не стал бы». Больной обдумал его слова, рассеянно буркнул: «Да, сэр, вы правы. Пойду почитаю», — и побрел, еле волоча ноги, в одну из крошечных палат. Мы двинулись дальше, но не успели далеко уйти, когда я обернулся. Человечек уже сидел на прежнем месте и водил пальцем вдоль волокон циновки. Я остановился за ним понаблюдать, и мне пришло в голову, что переплетения этих волокон — единственная вещь в целом свете, которую он все еще способен понять, что весь его мир сузился до клинышка яркого света, явившего его помутненному рассудку простую истину: «Вот эту тростинку под моим пальцем сперва продели под другую, затем вывели наверх, снова протолкнули вниз, загнули и повели в обратную сторону, и в результате такого хода событий получилась эта вещь, и ее привезли сюда». Потом мне подумалось: быть может, он так пытливо разглядывает циновку, потому что надеется увидеть в переплетении нитей ответ на другой вопрос: как он сам здесь очутился? Эта мысль привела меня к следующей: все мы — да поможет нам Бог! — в некотором смысле заняты разглядыванием циновки, ее волокон, то сплетающихся в таинственной неразберихе, то образующих понятный узор. Я испытал странную приязнь к этому небритому угрюмому человечку и с тем ушел.

Мистер Айдл предпочел обсудить куропатку, крем-англез и свадебный пирог, и мистер Гудчайлд послушно сменил тему. Свадебный пирог оказался таким неудобоваримым и тяжелым для желудка, словно его резала настоящая невеста, а ужин, под занавес которого его подали, представлял собой поистине бесподобное действо.

Дом был старинный. Замысловатая его архитектура изобиловала всевозможными резными орнаментами, балками и деревянными панелями. Кроме того, в доме была великолепная старинная лестница с балкончиком наверху, отгороженным затейливой резной ширмой не то из старого дуба, не то из гондурасского махагона. Иными словами, то был (и есть, и будет еще долгие годы) в высшей степени живописный дом. Непостижимая загадка крылась в стеновых панелях красного дерева: каждая из них напоминала глубокий темный омут — что вполне объяснимо, ведь в окружении подобных омутов и произрастали когда-то сами деревья, — и все это с наступлением ночи сообщало отелю весьма таинственный вид.

Когда мистер Гудчайлд и мистер Айдл впервые очутились у его дверей и ступили в просторный величественный холл, их встречали полдюжины безмолвных старичков в одинаковом черном платье. Вместе с услужливым хозяином дома, его лакеем и гостями они заскользили вверх по лестнице — не путаясь под ногами, но и как будто не обращая на гостей внимания, — а после того, как те ступили в гостиную, бесшумно разошлись в стороны и скрылись в коридорах. Все происходило средь бела дня, однако, затворив за собой дверь, мистер Гудчайлд невольно спросил: «Что это за старички такие?» Впоследствии, возвращаясь в свои комнаты или покидая их, он никаких старичков больше не видел.

С тех пор ни те ни другие старички им на глаза не показывались. Друзья провели там ночь, но так нигде их и не заметили, хотя мистер Гудчайлд, слоняясь по отелю, внимательно всматривался в глубину коридоров и заглядывал в комнаты. Старички бесследно исчезли; мало того, никто из слуг и господ о них не вспоминал, не хватался их и не ждал.

Еще одно странное обстоятельство привлекло внимание гостей. Не реже чем раз в четверть часа дверь в их гостиную отворялась и вновь закрывалась. Ее отворяли на разный манер: нерешительно, энергично, чуть приоткрывали или распахивали настежь, а потом захлопывали обратно без каких бы то ни было объяснений. Друзья читали, писали, ели, пили, беседовали или дремали, а дверь в самый неожиданный момент открывалась, обращая на себя их взгляды, и тут же закрывалась, причем за ней никого не было видно. Когда это случилось примерно в пятидесятый раз, мистер Гудчайлд шутливо обратился к своему спутнику:

— Я начинаю думать, Том, что с теми шестью стариками что-то не так.

Вновь наступил вечер, и оба друга посвятили два-три часа писательству — набрасывали те самые сибаритские заметки, что вошли в данный сборник. Затем они прекратили писать и выставили на стол бокалы. В закрытом на ночь доме было тихо. Голову возлежавшего на диване Томаса Айдла украшал легкий венец из душистого табачного дыма. На висках Фрэнсиса Гудчайлда, сидевшего в кресле, скрестив ноги и закинув за голову руки, виднелось точно такое же украшение.

Они обсудили несколько праздных тем, еще раз помянув диковинных стариков, и были по-прежнему заняты этим делом, когда настрой мистера Гудчайлда внезапно переменился на деловой и он решил завести часы. К тому времени обоих друзей уже настолько клонило в сон, что даже столь незначительная перемена прервала беседу. Томас Айдл замер на полуслове и произнес:

— Который час?

— Час ночи!

Как будто по его приказу (а все приказы в этой превосходной гостинице исполнялись мгновенно) дверь отворилась, и на пороге возник старик, но не вошел в комнату, а остался стоять в проеме, придерживая дверь.

— Один из шести, Том, ну наконец! — прошептал другу мистер Гудчайлд. — Сэр, что вам угодно?

— Нет, что угодно вам?

— Я не звонил.

— Зато звонил колокольчик.

Последнее слово он произнес торжественным низким голосом, словно имел в виду церковный колокол.

— Полагаю, вчера я уже имел удовольствие вас видеть? — осведомился мистер Гудчайлд.

— Не берусь утверждать, — угрюмо ответил старик.

— Но вы-то меня видели, не так ли?

— Я? — переспросил старик. — О да, я-то вас видел. Однако не все, кого я вижу, видят меня.

О, зловещий, неторопливый, грубый, коварный старикашка, мертвенно-бледный, с размеренной речью; старикашка, который даже не моргал — будто веки его были гвоздями приколочены ко лбу, — старикашка, чьи горящие огнем глаза смотрели неподвижно, словно сидели на болтах, которые ввинтили ему в череп и затянули сзади гайками, а гайки спрятали среди седых волос.

Вдруг мистера Гудчайлда продрал такой мороз, что он вздрогнул и как бы невзначай, несколько виноватым тоном проговорил:

— Кажется, кто-то прошел по моей могиле!

— Нет, — отозвался старик. — Там никого нет.

Мистер Гудчайлд покосился на Айдла, но тот по-прежнему возлежал на диване в облаке дыма.

— Никого, говорите?

— На вашей могиле никого нет, уверяю вас, — сказал старик и, наконец вошел, закрыл за собой дверь, после чего сел, но не согнул ноги в коленях, как обычно делают люди, а опустился в кресло совершенно прямо, будто под воду ушел.

— Это мой друг, мистер Айдл, — сказал мистер Гудчайлд (очень уж ему не терпелось привлечь к беседе свидетеля).

Старик, не глядя на второго джентльмена, ответил:

— Я к его услугам, сэр.

— Насколько я понял, вы давно проживаете в этих местах? — продолжил разговор мистер Гудчайлд.