Комната с привидениями - Диккенс Чарльз - Страница 92

Так жил себе капитан Изувер припеваючи, покуда не выбрал в невесту одну из сестер-близняшек. Поначалу он не знал, какую из них выбрать: одна была белокурая, а другая черноволосая, и обе сказочно хороши собой. Белокурая сестра его полюбила, а черноволосая возненавидела, поэтому, в конце концов, он выбрал первую. Черноволосая сестра помешала бы свадьбе, если б могла, но это было не в ее власти. В ночь перед свадьбой она, заподозрив неладное, выбралась из спальни, перелезла через забор, окружавший сад капитана, заглянула в окно через щелочку между ставнями и увидала, как ему точат зубы. В день свадьбы она буквально ловила каждое его слово, вот и услыхала шутку про агнца на заклание. В тот же день он приказал невесте раскатать тесто, отсек ей голову, изрубил на куски, посолил, поперчил, отдал запечь в пирог и съел все до последней крошки, даже косточки обглодал.

А черноволосая сестра, увидав, как капитану точат зубы, и услыхав шуточку про агнца, еще более утвердилась в своих подозрениях. Когда он все-таки признал, что сестра ее умерла, девушка сообразила, в чем дело, и, вознамерившись отомстить, пришла к Изуверу, постучала в дверь, позвонила в колокольчик, а когда ей открыли, сказала:

— Дорогой капитан Изувер, женитесь теперь на мне, я всегда вас любила и ревновала к сестре.

Капитан принял ее слова за комплимент, вежливо ей ответил, что не против, и вскоре был назначен день свадьбы. В ночь перед торжеством невеста прокралась к его окну и опять увидела, как ему точат зубы. От этого зрелища она так ужасно захохотала в щелочку между ставнями, что у душегуба кровь застыла в жилах, и он воскликнул:

— Надеюсь, меня не одолеет несварение!

Тогда смех ее стал еще ужаснее, и слуги открыли ставни, обыскали весь сад, но ее и след простыл. Наутро молодожены отправились в церковь на карете, запряженной двенадцатью лошадьми, и обвенчались. В тот же день раскатала она тесто для пирога, и капитан Изувер отсек ей голову, порубил на куски, поперчил, посолил, отдал кухарке запечь в пирог и съел все до последней крошки, а косточки обглодал.

А невеста, перед тем как взяться за тесто, приняла самый страшный из смертельных ядов, приготовленный из жабьих глаз и паучьих лапок. Едва успел капитан Изувер доглодать последнюю косточку, как пошел пятнами, тело его стало раздуваться и синеть, и душегуб заорал от боли и страха. И так он шел пятнами, раздувался, синел и орал, покуда не заполнил всю комнату от пола до потолка, а ровно в час ночи с громким взрывом лопнул, и от этого грохота все молочно-белые лошадки обезумели, сорвались с привязи, затоптали насмерть всех, кто был в доме (начиная с кузнеца, точившего Изуверу зубы), и ускакали прочь.

Сотни раз маленьким мальчиком я выслушивал эту легенду о капитане Изувере и всякий раз вынужден был заглядывать в окошко вместе с черноволосой сестрой, вновь посещать его ужасный дом и наблюдать, как он покрывается пятнами, синеет, орет и заполняет собой всю комнату от пола до потолка. Молодой женщине, познакомившей меня с капитаном Изувером, доставляло особое удовольствие ввергать меня в ужас, а начинала она, помнится, с премилой увертюры: принималась вдруг царапать руками воздух и протяжно, утробно стонать. Церемония эта вкупе с историей об инфернальном капитане была для меня невыносима, и я порой пытался донести до няни, что еще слишком мал и слаб духом, чтобы вновь подвергнуться такому испытанию. Однако она ни разу надо мной не смилостивилась: вновь и вновь заставляла меня испить сию чашу как единственное известное снадобье, отпугивающее «черного кота» — некую сверхъестественную зверюгу с горящими глазами, которая под покровом ночи рыщет по миру, высасывает дыхание у малых детей и особенно жаждет (как мне давали понять) отведать моего.

Еще я запомнил, что эта сказительница — да воздастся ей сторицей за мои ночные кошмары и холодный пот! — была дочерью корабельного плотника. Звали ее Мила, хотя меня она своей милостью не одаряла. От следующей ее истории явственно несет моряцкими байками. Поскольку сей сказ всегда припоминается мне в смутной связи с пилюлями каломели, подозреваю, что его приберегали для тех вечеров, когда нужно было пичкать меня лекарствами.

Жил-был корабельный плотник, работал на казенной верфи, и звали его Щепкой, как отца, и деда, и прадеда — словом, все они были Щепки. Щепка-отец продал душу дьяволу за чугунный котел, бушель десятипенсовых гвоздей, полтонны меди и говорящую крысу; Щепка-дед — за чугунный котел, бушель десятипенсовых гвоздей, полтонны меди и говорящую крысу; подобным же образом распорядился собой и прадед — словом, сделку эту проворачивали в роду Щепок с незапамятных времен. И вот однажды, когда молодой Щепка работал в темном трюме старого семидесятичетырехпушечного линейного корабля, который стоял в доке на ремонте, явился ему дьявол и говорит:

У дерева есть ветка,

У матроса есть кепка,

А у меня будет Щепка!

(Не знаю почему, но тот факт, что дьявол изъяснялся стихами, наводил на меня особый ужас.)

Заслышав эти слова, Щепка поднял голову и увидел, что у дьявола огромные косые глаза-плошки и из них без конца сыплются синие искры. Когда б он ни мигал, из глаз вылетали целые снопы синих искр, а ресницы скрежетали, точно кресалом били по кремню. На одной руке у него висел чугунный котелок, под мышкой он держал бушель десятипенсовых гвоздей, в другой руке — полтонны меди, а на плече его сидела говорящая крыса. И вот дьявол опять говорит:

У дерева есть ветка,

У матроса есть кепка,

А у меня будет Щепка!

(От этих повторов злого духа я неизменно лишался на время всяких чувств.)

Щепка, не обмолвившись ни словом, продолжал трудиться.

— Что это ты делаешь, Щепка? — обратилась к нему крыса.

— Да вот забиваю новыми досками дыру, которую прогрызла твоя шатия-братия.

— А мы новую прогрызем! — заявила говорящая крыса. — Пустим воду в трюм, всех утопим, а потом съедим!

Щепка был простой корабельный плотник, а не вояка, и потому ответил:

— Да ради бога!

Но он не мог отвести глаз от бушеля гвоздей и полутонны меди, ибо медь и гвозди для всякого уважающего себя плотника что красна девица, за которой они готовы хоть на край света бежать. Тут дьявол и говорит:

— Вижу, вижу я, на что ты поглядываешь, Щепка! Советую не отпираться от сделки. Условия ты уже знаешь. До тебя их хорошенько изучил твой отец, а до него — дед и прадед.

— Медь мне по душе, гвозди тоже, да и котелок вроде ничего, а вот крысу лучше оставь себе, — ответил ему Щепка.

Разозлился дьявол:

— Без нее железки тебе не отдам! А крыса она, между прочим, непростая! Ну все, бывай.

Щепка испугался, что останется без половины тонны меди и бушеля гвоздей, и воскликнул:

— Ладно, по рукам!

Он получил медь, гвозди, котелок и крысу, и дьявол исчез.

Щепка продал медь, продал гвозди, продал бы и котелок, да всякий раз, когда выходил с ним на базар, внутри сидела крыса. Завидев ее, покупатели, ясное дело, роняли котелок и отказывались его брать, поэтому Щепка задумал убить крысу. Как-то раз на работе оказался у него под рукой большой котел с горячей смолой, а рядом как раз стоял чугунный котелок с крысой. Вылил Щепка раскаленную смолу в котелок, наполнив до краев, и приглядывал за ним, покуда смола не застыла, а потом для верности еще разок вскипятил ее и вылил обратно в котел, а сам котелок замочил в воде на двадцать дней, после чего отдал литейщикам и попросил посадить на двадцать дней в печь. Когда котелок достали из топки и вернули Щепке — до того раскаленный, что казалось, будто это не чугун, а расплавленное стекло, — внутри сидела та же крыса, целая и невредимая. Увидав Щепку, она ехидно проговорила:

У дерева есть ветка,