Комната с привидениями - Диккенс Чарльз - Страница 98

— Или если кровь святого Януария разжижается и начинает проступать по приказу монахов, что, как известно всему свету, неизменно происходит раз в году в моем родном городе, — сказал, выждав немного среди общего молчания, проводник-неаполитанец и хитро прищурился, — как вы это назовете?

— Это? — воскликнул немец. — Ну, это я, пожалуй, знаю, как назвать.

— Чудом? — спросил неаполитанец с той же хитринкой в глазах.

Немец только сделал затяжку и рассмеялся, и все они затянулись и рассмеялись.

— Эх! — сказал, наконец, немец. — Я же говорю о том, что бывает на самом деле. Когда мне хочется видеть фокусы, я плачу деньги и смотрю настоящего фокусника, и плачу не зря. Очень странные случаются порой вещи и без духов. Духи! Джованни Баттиста, расскажи свою историю об английских молодоженах. Никаких там не было духов, а все-таки вышло непостижимое для ума. Или кто возьмется объяснить?

Так как все молчали, я позволил себе оглянуться. Тот, в ком я признал Баттисту, раскуривал новую сигару, собираясь приступить к рассказу. Он был, как я рассудил, генуэзец.

— Историю об английских молодоженах? — начал он. — Чепуха! Такую пустяковину и историей не назовешь. Ну да все равно. Зато истинная правда. Заметьте себе, господа, — истинная правда! Не все то золото, что блестит, но то, что я вам расскажу, истинная правда.

Он это повторил не раз и не два.

— Лет десять назад я пришел с рекомендательными письмами в отель Лонга на Бонд-стрит, в Лондоне, к одному английскому джентльмену, который отправлялся на год-другой в путешествие. Письма ему понравились, сам я — тоже. Он пожелал навести обо мне справки. Отзывы оказались благоприятные. Он меня нанял на полгода и назначил мне хороший оклад.

Он был молод, красив, влюблен в молодую английскую леди с приличным состоянием и очень счастлив, потому что собирался жениться на ней. Вот я и должен был поехать с ними в свадебное путешествие. Он снял на три жарких месяца (дело было в начале лета) старый дом на Ривьере, неподалеку от моего родного города Генуи, по пути из Италии в Ниццу. Не знаю ли я этот дом? Да, ответил я, знаю хорошо. Старый палаццо с большим садом. Дом пустоватый, довольно мрачный, темный — деревья близко подступают к окнам, — но просторный, старинный, величественный, и на самом берегу. Джентльмен сказал, что ему точно так и описывали, и он-де доволен, что я знаю дом. Мебели мало, но ведь так во всех старинных дворцах. А что мрачноват, так он ведь снял больше ради сада: вместе с госпожой они будут в летнюю жару отдыхать в тени.

«Значит, все будет хорошо, Баттиста?» — спросил он меня. «Не сомневайтесь, signore: очень хорошо».

Была у нас для нашей поездки легкая карета, недавно сделанная на заказ и во всех смыслах совершенная. Все у нас было совершенное, и не было ни в чем недостатка. Состоялась свадьба. Молодые были счастливы. Счастлив был и я, что все складывается просто великолепно, что у меня такое хорошее место, что едем мы в мой родной город и что в дороге, сидя на запятках, я учу моему родному языку служанку, la bella Carolina[33], у которой в сердце был веселый смех, юную розовую Каролину.

Время летело, но я видел — прошу вас, слушайте внимательно (здесь проводник приглушил голос), — порой моя госпожа становилась задумчива: странно задумчива, пугливо задумчива, как бывает с несчастными людьми. Будто ее охватывала сумрачная, непонятная тревога. Кажется, я начал это замечать, когда сам шагал в гору рядом с каретой, а господин уходил вперед. Во всяком случае, я помню, что это поразило мой ум однажды вечером на юге Франции, когда госпожа подозвала меня, чтобы я подозвал господина. И он воротился, долго шел рядом и говорил ей ласковые, ободряющие слова, взяв за руку и положив свою руку вместе с ее рукой на раскрытое оконце кареты. Он то и дело весело смеялся, как будто хотел от чего-то ее отвлечь. Потом и она начала понемногу смеяться, и все тогда снова пошло по-хорошему.

Меня разбирало любопытство. Я спрашивал la bella Carolina, миловидную маленькую горничную, что с госпожой: не больна ли она? — Нет. — Не в духе? — Нет. — Боится дурной дороги или разбойников? — Нет. — И это становилось тем более загадочным, что хорошенькая горничная, отвечая, не смотрела на меня, а начинала вдруг любоваться видом.

Но настал день, когда она объяснила мне тайну.

— Если вам непременно нужно это знать, — сказала Каролина, — так вот: я кое-что подслушала и поняла так, что госпожу что-то преследует.

— Как это — «преследует»?

— Преследует сон.

— Какой сон?

— Сон о лице. Понимаете, перед свадьбой она три ночи кряду видела во сне лицо — всегда одно и то же, и только лицо.

— Страшное?

— Нет. Смуглое лицо необыкновенного человека в черном, с черными волосами и седыми усами — красивого мужчины, но только замкнутого с виду и загадочного. Никогда в жизни она этого лица не видела, и даже похожего не видела никогда. Во сне его обладатель ничего не делал, только пристально смотрел на нее из темноты.

— Сон потом повторялся?

— Ни разу больше. Ее смущает само воспоминание о нем.

— А почему?

Каролина покачала головой.

— То же спрашивал и господин. Она не знает. Ей самой непонятно почему. Но я слышала, как она ему говорила — вчера вечером! — что если найдет то лицо на одном из портретов в нашем итальянском доме (а она боится, что найдет), то, кажется, не вынесет этого.

Честное слово, я после этого не мог думать без страха о нашем скором прибытии в старый палаццо: а ну как там на самом деле окажется такой портрет… и принесет несчастье? Я знал: портретов там очень много, — и когда мы подъехали ближе к месту, мне уже хотелось, чтобы всю картинную галерею поглотил кратер Везувия. А тут еще, как нарочно, когда мы добрались до этой части Ривьеры, уже стемнело, приближалась гроза. Гром же в моем городе и его окрестностях, когда пойдет раскатываться между высокими холмами, грохочет так, что ящерицы, точно с перепугу, выбегают из щелей в обвалившейся каменной ограде сада и забиваются обратно; лягушки оглушают своим кваканьем, ветер ревет. А уже молнии… клянусь телом Сан-Лоренцо, в жизни я не видел таких молний!

Все мы знаем, что такое старинный дворец в Генуе или близ нее: как его выщербило время и соленый ветер, как с драпировки, писанной красками на его фасаде, облупились слои штукатурки… как его окна в нижнем этаже затемнены ржавыми железными прутьями… как зарос травой его двор… как обветшали его флигеля… как все строение в целом кажется обреченным на разрушение. Наш палаццо был в точности таков, каким ему полагалось быть. Он месяцами — а то и годами — стоял запертый. В нем пахло сырой землей, как в могиле. Крепкий запах от апельсиновых деревьев, которыми была засажена задняя улица от лимонов, дозревавших на шпалерах, и от каких-то кустов, что выросли вокруг обвалившегося фонтана, проник каким-то образом в дом и так и не смог оттуда улетучиться. В каждой комнате стоял старый-престарый запах, хотя и очень слабый: томился во всех шкафах и ящиках. Витал он и в тесных коридорах между комнатами, душил, а когда снимали картину, он оказывался и там — сидел, прилепившись к стене за рамой, как летучая мышь.

По всему дому ставни на окнах были наглухо закрыты. Присматривали за домом две седые безобразные старухи — здесь же и жили. Одна встречала нас в дверях со своим веретеном, что-то бормотала, наматывая нить, и, кажется, скорее впустила бы черта, чем воздух. Господин, госпожа, la bella Carolina и я прошли по палаццо. Я, хотя назвал себя последним, шел впереди, отворяя окна и ставни, и меня обдавали струи дождя, на меня сыпались комья известки, а время от времени падал и сонный комар или чудовищный, толстенный пятнистый генуэзский паук.

Когда я впускал в комнату вечерний свет, входили господин, госпожа и la bella Carolina. Затем мы рассматривали одну за другой все картины, и я опять проходил вперед в следующую комнату. Госпожа втайне очень боялась встретиться с подобием того лица — мы все боялись, — но ничего такого там не оказалось. Мадонна с Bambino[34], Сан-Франческо, Сан-Себастиано, Венера, Сайта Катэрина, ангелы, разбойники, монахи, храмы на закате, битвы, белые кони, рощи, апостолы, дожи, все мои старые знакомые — эти не раз повторялись, да! А вот смуглого красивого мужчину в черном, замкнутого и загадочного, с черными волосами и седыми усами, который пристально смотрел бы на госпожу из темноты, — нет, его не было.