С 23 февраля, товарищ генерал (СИ) - Сергеева Елена Владимировна - Страница 4

Она видит, что опоры нет, что ее рычаги в виде слез, истерик и шантаж не работают, и на ее лице смешиваются злоба и растерянность. Самойлова резко швыряет папку с бумагами ему на колени и вопит: — Ладно! Но это не конец! И ты пожалеешь, что так со мной обращаешься!

Звезда разворачивается и, громко топая каблуками, вылетает из палаты, хлопнув при этом дверью так, что вздрагивает перегородка.

Тишина, как бальзам на открытую рану, заполняет помещение.

Генерал сидит, опустив голову, глядя на бумаги на своей кровати.

Я медленно подхожу, забираю папку и кладу ее на тумбочку.

— Как вы себя чувствуете? — спрашиваю я, но уже вижу — губы с синевой, взгляд затуманенный, дыхание чуть с хрипотцой.

Проклятие.

— Ничего, — бросает он, но я вижу, как ему тяжело говорить.

— Давление?

— Не мерил, — бормочет он с раздражением.

— Сейчас померим.

Делаю все на автомате: накладываю манжету, качаю грушу, слушаю. Цифры пугающие. Выше, чем вчера. Пульс — бешеный.

— Сейчас вам сделают укол и поставят капельницу.

Он не сопротивляется, даже не смотрит на меня.

Не знаю, что еще сказать.

Соболезную?

Смешно.

Где были ваши глаза?

Жестко. У него и так состояние "сиди рядом и карауль".

Бывает?

Банально.

Самойлов первый нарушает тишину.

— Ну что, доктор? — спрашивает он, глядя в стену. — Спасете?

Вопрос повисает в воздухе. Знаю — он спрашивает не про болезнь.

Смотрю на мощную спину, на седину у висков, на руки, сжатые в кулаки и понимаю, что вижу не генерала юстиции, а одинокого, преданного, уставшего мужчину, который только что отбил последнюю атаку в затяжной, грязной войне.

Вздыхаю. Этот вздох вырывается сам, из самой глубины, из того места, где хранится все, что я видела за годы работы — боль, страх, подлость, что чувствовала сама, переживая непростой развод.

— Пациентов всегда стараюсь спасти. Это моя работа. А вот людей… — делаю паузу, подбирая слова. — Людей спасти гораздо сложнее. Чаще всего они сами не хотят этого.

Он медленно поворачивает голову. Его стальные глаза встречаются с моими. В них нет сейчас ни гнева, ни претензии, только глубокая, бездонная усталость.

— А я хочу.

Вздрагиваю от его слов и с пугающей ясностью понимаю, что за стенами этой больницы, за пределами диагнозов и больничных режимов, мы с ним — в чем-то очень похожи. Оба в своих крепостях. Оба — под обстрелом. И оба почему-то продолжаем держать оборону.

— Отдыхайте, — говорю я уже мягче. — Я велю никого не пускать.

Генерал кивает, а я выхожу, закрывая за собой дверь без звука.

В коридоре машинально иду по коридору, а в ушах все еще звенит от визга этой куклы, а перед глазами стоит его опустошенное лицо.

«Спасти людей сложнее».

Да, Любаша. Гораздо сложнее. Особенно когда не ясно, от чего именно их нужно спасать и целесообразно ли это.

Глава 4

Сижу в своем кабинете, будто в осажденной крепости.

Сегодня по плану бумаги, бумаги, бумаги.

Их должно хватить, чтобы завалить себя с головой, чтобы не думать о ВИП-пациенте, о его стальных глазах и его просьбе спасти его.

Но бумаги не помогают. Помимо воспоминаний в груди разрастается тревога.

К чему бы это?!

Шуршание ручки. Подпись. Еще одна.

Я пытаюсь вчитаться в результаты анализов, но цифры пляшут перед глазами, сливаясь в абстрактные узоры.

«Нервничаешь, Ковалева, — безжалостно констатирует внутренний голос. — Неужели из-за этого пациента?! Смешно».

В этот момент неожиданно дверь моего кабинета резко распахивается, и ко мне нежданно-негаданно врывается мой бывший муж.

Ковалев останавливается на пороге с перекошенным злобой лицом. Глаза бывшего мутные, осоловевшие. С утра уже успел, сволочь.

— Люба! — гремит он, и его голос, сиплый от сигарет, заполняет все пространство кабинета. — Что ты творишь? Почему поставила меня в игнор?! Ты думаешь, спрячешься тут от меня, в своей конуре?!

— Я тебе сказала забыть сюда дорогу, — произношу ровно, без интонаций. — Уходи. Сейчас же.

— Ага, щас! — он делает шаг внутрь и хлопает дверью. Запах перегара и агрессии достигает моего обоняния. — Не отдашь половину за проданную машину, я тебе…

Вздергиваю подбородок и возмущаюсь:

— Что ты мне?!

— Покажу Кузькину мать. Начальница! — он презрительно произносит последнее слово, словно это оскорбление.

— Как-то тебя раньше не коробило, что я начальница, пока ты… искал себя и сидел на моем иждивении! — тыкаю его носом в действительность, которая ему очень не нравится. — Причем на диване с пивом, а потом, оказывается, и в чужих постелях.

— Это к делу не относится!

— А что относится?! — взрываюсь я, чувствуя, как раздражение переходит в бешенство. Устала я втемяшивать в голову очевидное. — В суде постановили, что половина машины тебе не положена. Она куплена на мои деньги. Если что-то не устраивает — иди в суд, что ты ко мне-то приперся?!

— Мы с тобой и так договоримся.

Закатываю глаза. С ним говорить бесполезно.

— Не договоримся. Уходи. Ты мешаешь мне работать.

— Работать?! — он истерично хохочет и швыряет на пол стопку документов с моего стола. Бумаги разлетаются веером. — Какая еще работа?! Просиживаешь свою необъятную задницу и раздуваешь щеки!

Начинает колотить. Раньше ему нравилась «моя необъятная задница» и бюсту моему безразмерному напевал дифирамбы, а сейчас заговорил.

Негодяй!

Понимая, что одними разговорами он дело не решит, Ковалев начинает надвигаться на меня, и очень скоро меня накрывает его дыхание — горячее и зловонное.

Я вскакиваю со стула и отступаю к стене. Не от страха, а от брезгливости. Руки сами сжимаются в кулаки. Хочется ударить его чем-нибудь тяжелым по этой одутловатой, наглой роже, чтобы если не вывести из строя, то хотя бы встряхнуть мозги. Глядишь, они на место встанут.

Вот только я знаю, что хоть и не Дюймовочка и не трусиха, но со здоровым мужиком не справлюсь. А он в таком состоянии может и в ответ ударить.

В голове мелькает мысль об охране, но я понимаю, что для того, чтобы ее осуществить, мне нужно как минимум добраться до телефона, а он, по закону подлости, лежит в сумке.

— Никто тебе не поможет, — сипит бывший, ухмыляясь, видимо догадавшись, о чем я подумала. — Пока не отдашь деньги, я отсюда не уйду.

В тот момент, когда я думаю, что ситуация тупиковая, дверь снова открывается, и в проеме появляется мой генерал в своей неизменной полосатой пижаме на несколько размеров меньше, потому как его размера не оказалось.

Мысленно прикидываю: Самойлов выше бывшего на полголовы, шире в плечах, и вся его фигура излучает такую концентрацию спокойной, неоспоримой силы, но… Он пациент, и нервничать, и вступать в чужие конфронтации ему противопоказано. Готовлюсь отправить его обратно в палату, надеясь, что он догадается позвать охрану, но он даже не смотрит на меня. Его стальные глаза прикованы к козлу, загнавшему меня в угол.

— Что здесь происходит? — голос у генерала низкий, ровный, без единой эмоции. Но в этой ровности читается просто смертельная опасность.

Ковалев оборачивается, на мгновение теряется. Похоже, он видит не пациента, а человека, чей вид и осанка кричат о силе и власти, не сравнимой с его уличной хамоватостью.

— А тебе что? — пытается держать позу бывший муж, но в его голосе уже проскальзывает неуверенность. — Мы тут с женой разговариваем.

— С бывшей женой, — поправляю я, не отрывая взгляда от генерала.

Самойлов делает шаг внутрь. Дверь тихо закрывается за его спиной. Он подходит вплотную к негодяю, не касаясь его, но вторгаясь в его личное пространство так, что тот инстинктивно отступает.

— Немедленно покиньте помещение, — приказывает генерал, как, наверное, привык общаться с подчиненными.

— С какой стати?! — Ковалев пытается набрать громкости, но выходит только визгливый фальцет. — Я ее муж!