Линдт и Шпрюнгли - Граф Лиза - Страница 3

– Ишь ты, шустрый, для этого нужно много настоящих талеров. Какао стоит дорого, а мое лекарство на какао-масле – весьма затратное и кропотливое изделие. Боюсь, в одиночку никто себе такого позволить не может. Да и я еще не слишком доволен результатом. Грубо и как будто песок на зубах.

– Но маме же это поможет.

Как же так! Зачем было все это тут показывать, давать попробовать, а потом отпускать с пустыми руками! А мать так и будет болеть! Рудольф сглотнул. Открыл свою коробочку и высыпал на прилавок все ее содержимое. Самым ценным в этой кучке были две монетки по двадцать сантимов каждая, остальное – совсем мелочь. Рудольф заметил сочувственный взгляд аптекаря и закусил губу. Флюкигер вздохнул:

– Повезло тебе, что моей Гертруды нет сегодня в аптеке, уж она бы меня отругала.

Он взял две двадцатки, остальное не тронул. Поставил на прилавок склянку с тимьяновой микстурой и завернул в бумагу два шоколадных талера.

– Бери скорее. Гертруда вот-вот вернется. Матушке поклон! Надеюсь вскорости увидеть ее снова здоровой в переулке и в кондитерской.

Рудольф засопел, сгреб склянку с микстурой, талеры и свою жестяную коробочку.

– Ну, будь здоров! Заходи как-нибудь, расскажешь, как подействовали мои талеры, – попрощался аптекарь.

Рудольф кивнул. Ухватился за ручку двери, выдавил из себя «спасибо», а в Кребс-гассе украдкой утер слезу. Ничего себе, какие дорогие эти шоколадные талеры! И эта масса – кто же так смешивает? До сих пор как будто песку полон рот. Если бы за дело взялся его отец, уж он-то перемешал бы эту массу как следует, да она бы сама в форму укладывалась. Добавил бы еще пару специй, чтобы жевать было приятно. Папенька бы точно что-нибудь придумал. У древних мексиканцев, говорит мастер Флюкигер, шоколад был напитком царей и жрецов. А вот в Цюрихе нет никаких царей, да и жрецы, то есть священники, какие-то не такие. Зато в Цюрихе есть крупные фабриканты, а у них есть прядильные и ткацкие фабрики, и денег – целая куча, так во всяком случае утверждает друг, Хайни. Вот это было бы дело!

Катарина

Вот уже дважды маменька заходила в горницу и шепотом сообщала Катарине, что к вечеру точно быть грозе. Катарина слушала, но ничего не отвечала. Оба деревянных молоточка прыгали по поперечно натянутым струнам трапециевидных цимбал, словно пьеса играла сама собой, совершенно без участия Катарины. На самом деле Катарина знала эту музыку наизусть, только в одном месте иногда сбивалась или немного фальшивила. Никто не замечает, но отец-то знает. Так что лучше подучить еще, от греха подальше.

– Гроза? Правда? – наконец отозвалась дочь. – Но сегодня так тепло, ни ветерка. Откуда же взяться вдруг грозе?

Мать порой и вправду будто чуяла, как трава растет. И всегда тревожилась, прежде всего о муже и о дочери. Гроза? Сегодня? Ни облачка на небе.

– Вот увидишь, будет гроза.

– Да с чего ты взяла-то? Почему именно теперь? – Катарина сердито сжала в ладонях палочки.

– Вот я чую. Неспокойно мне.

– Ах! – Катарина отмахнулась и принялась снова барабанить палочками по струнам, все быстрее и быстрее.

Но мать не отставала.

– Катрина, будь добра. Кто знает, сколько отцу сидеть там на башне во время грозы. Отнеси ему еды, он ведь почти ничего с собой не взял.

Ах вот оно что!

– Но мне нужно песню до воскресенья выучить, отец же иначе скандалить станет, стоит мне только ошибиться.

– Успеешь еще, выучишь, детка. Поторопись, вернешься до грозы. Поспеши и захвати курточку.

– Куртку? В такую жару?

Ох уж маменька с этими ее предчувствиями! Право, это уж слишком. А впрочем, сегодня что-то особенно тяжко шла музыка, совсем не выходило собраться. Все оттого, что Катарина все думала о нем. О студенте. Вот уже два года она служит в швейной мастерской Висс, сперва была просто помощницей, а с недавних пор стала подмастерьем. А сегодня вечером, после работы, когда она вышла из ателье на Ноймаркт и повернула в переулок, он с ней заговорил. У нее с передника соскользнула подушечка для иголок, шелковый шнурок развязался, а студент подушечку поднял и отдал Катарине. И не просто так, а с поклоном.

– Неужели барышня и сама такая же колючая, как чертополох, вышитый на ее подушечке для иголок? – смущенно осведомился студент, краснея ушами.

Катарина с легким книксом взяла игольницу и снова привязала ее шелковым шнурком к переднику. Знала бы она заранее, что встретится нынче с молодым человеком, оставила бы передник в ателье, не пришлось бы теперь смущаться. Худенький паренек в узких полосатых брюках и приталенном сюртуке снова приподнял свой уже не новый цилиндр.

– Соломон Фер, – представился юноша, – студент-юрист.

Голос у него был такой же тонкий, как и его ноги.

– Катарина Амманн, – улыбнулась девушка, – меня все зовут Катриной.

– А здесь чем занимаетесь? – Студент кивнул на фасад здания.

– Учусь у госпожи Висс в швейной мастерской.

А после она сказала, что ей пора домой, где ее уже ждет маменька.

– Прощайте! – И она убежала, на поясе у нее подпрыгивала подушечка для иголок.

Только повернув в Шпигель-гассе у Дома-на-правой-стороне [2], она остановилась и быстро оглянулась. Студент остался позади, глядел ей вслед. Катарина хотела уже было поднять руку и помахать ему, но решила, что так негоже. Она бы задержалась у витрин магазинов в Шпигель-гассе, но сегодня сердце у нее слишком стучало. Она побежала вверх по переулку и примчалась домой много раньше обычного. И совершенно запыхавшись.

Рудольф

Рудольф промчался по Кребс-гассе вверх, тут же спустился по Маркт-гассе, распахнул дверь кондитерской Фогелей, так, что колокольчики заголосили, будто на пожаре, поздоровался с покупательницами, что слетелись сюда душевно поболтать после обеда. Госпожа Фогель тоже была здесь. Ей и ее мужу принадлежал дом номер пять по переулку Маркт-гассе и эта кондитерская, где отец Рудольфа служил подмастерьем.

– Как здоровье твоей матушки, Руди? – осведомилась госпожа Фогель.

– Вот, лекарство несу, – отозвался Рудольф и вынул из кармана склянку с микстурой.

О талерах – ни слова. Это тайна – его и господина аптекаря.

Рудольф, как всегда, перепрыгивал через две ступеньки, крепко сжимая в кармане склянку, чтобы не выпала и не разбилась. Стоило ему открыть дверь в квартиру, он уже понял: что-то изменилось. С улицы доносились тихие звуки. Рудольф прислушался. Усталый стук копыт в соседнем переулке, во дворе рядом хозяйка или горничная выбивала ковер, а подальше вверх по холму по дороге на Ноймаркт крутился точильный камень, кто-то точил ножи и ножницы. Все это можно было расслышать, только если в комнате матери открыто окно. Может, даже она сама открыла. Рудольф просунул голову в дверь – мать лежала в кровати, но не спала, окно и вправду было приоткрыто. Она увидала сына и улыбнулась.

– Мам, я тебе лекарство из аптеки принес. – Мальчик поставил коричневую склянку на столик у кровати.

– Мастер Флюкигер записал на наш счет? – Мать протянула сыну руку.

– Я заплатил, – отвечал он, – из моей копилки.

Достал из кармана маленький сверток, развернул, отломил кусочек шоколадного талера и поднес матери к губам.

– Что это?

– Лекарство. Попробуй.

Она открыла рот, сын положил ей кусочек на язык. Мать осторожно пожевала.

– Ух ты, вкусное лекарство, – объявила она, – не то что мой экстракт тимьяна. И меня оно вылечит?

– Обязательно, – заверил Рудольф, – аптекарь обещал. Тимьян помогает от кашля, а вот этот талер возвращает силы и радость жизни.

– Так говорит Флюкигер?

– Ты ему разве не веришь?

– Верю, верю. Он же изучал медицину в университете, экзамен сдавал, диплом имеет. Раз он сказал – значит, правда. А как зовется это лекарство?

– Шоколад, так сказал мастер Флюкигер.

– Шоколад, и не напиток, а еда, – пробормотала мать, – для меня? Я же не принцесса, Руди, я всего лишь жена кондитера.