Линдт и Шпрюнгли - Граф Лиза - Страница 5

– Что новенького в швейной мастерской Висс? – поинтересовался отец.

– Ничего особенного, – отвечала дочь.

Мастер открыл крышку горшка, опустил палец в суп и облизал его.

– М‐м-м, ячменный суп твоей матери всегда удается.

Отец достал ложку из ящика стола и стал есть суп. Дочь смотрела. Рассказать, не рассказать? Отчего же нет? Папеньке всегда все можно рассказать. Так всегда и было. А ей все-таки уже минуло четырнадцать.

– Я сегодня познакомилась с одним молодым человеком, – проговорила Катарина, – на Ноймаркт. Со студентом.

– Со студентом? Так, так. – Папенька продолжал хлебать суп, будто ничего такого и не произошло, даже не взглянул на дочку. – И что? Понравился он тебе?

Катарина покраснела и глотнула воды. Так и видела теперь перед собой – юноша в полосатых брюках и узком сюртуке, вертит в руках потертый цилиндр.

– Он худенький такой, и уши у него красные, – отвечала дочь, – и цилиндр такой уже старенький.

– Ага, стало быть, тощий как жердь, с голоду отощал, – пожарный смотритель хлебнул супа, – даже шляпы приличной позволить себе не может. Значит, не подойдет он тебе, коли сам себя не может прокормить.

– Отец! – возмутилась Катарина. – Он всего лишь подобрал мою игольницу, я ее обронила. А ты так рассуждаешь, будто он ко мне посватался!

– Только этого не хватало, – заявил Каспар Амманн. – Моя прекрасная дочь – и с голодранцем. Как бродяга какая, так иные говорят.

– Да и пусть говорят, завидуют просто!

Колокол под ними прогудел четверть нового часа. Отец пошел проверять южную сторону из окна, а дочь – как-то само собой получилось – выглянула в северное. Небо вдруг потемнело, стало почти черным. И впрямь теперь над Лимматом клубились плотные серые тучи. Над серединой реки сверкнула молния, ударила прямо в остров.

– Папа, – крикнула Катарина, не выпуская из пальцев оконную раму, – на Бумажном острове ударила молния!

Отец одним махом оказался возле нее. Господи, только бы Крытый мост, что ведет на Бумажный остров, не загорелся, он ведь деревянный. Судя по всему, молния ударила в одну из мельниц. Отец из пожарного горна оповестил уже отдыхающий город об опасности. Цюрихцы как раз сели ужинать. Катарина махала флагом, отец зажег красный фонарь. Бумажный остров со всех сторон окружен водой. Если что, огонь не сразу перекинется на город. Скорей, пожарная бригада – на выезд, только бы не допустить самого дурного.

– Мать, стало быть, права была, – крикнул отец, – хорошо, что тебя прислала! Беги со всех ног к начальнику пожарной службы в Штеген-гассе. Ты же знаешь дорогу?

Катарина кивнула и помчалась. В колокольном зале услыхала, как отец наверху снова трубит в рог. По площади перед Святым Петром уже бежали люди.

– Пожар! – крикнула Катарина. – Пожар!

И понеслась к дому брандмейстера.

Рудольф

Озеро в это утро было каким-то иным. Солнце только всходило, над восточным берегом засветилась узкая полоска неба, голубая, как незабудки. Над ним тянулась череда облаков нежно-розового цвета, как рыбацкая сеть, раскинутая на берегу.

Пока подмастерья и помощники кондитерской Фогелей, среди них – и отец Рудольфа, сносили вниз к озеру свои торты, тщательно упакованные в коробки, непременно по двое на деревянных носилках, Рудольф изумленно застыл на месте и разглядывал небо.

– Гляди-ка, Давид, паренек-то у тебя мечтатель растет, замер, совсем как в церкви по воскресеньям, – крикнул отцу Рудольфа Ули, – будто первый раз сегодня озеро увидал!

Рудольф и не заметил, как опустил на землю обе свои корзинки. Он шустро подхватил одну корзинку с клубничным тортом, вторую – с бисквитным под сахарной глазурью – и поспешил к лодке, которую загружали подмастерья и лодочники. Плоский челнок посередине имел навес из соломы, чтобы пассажиры и груз не пеклись на солнце. До самого Кюснахта лодки доставляли ящики из кондитерской Фогелей. Во всех концах Цюрихского озера знали эти торты и пироги, на всякую свадьбу заказывали десерты.

– Давай, поторопись! – подгонял отец, проверяя, чтобы груз отбыл в сохранности.

Быстрей доставить ценные изделия прямо из печи в Кюснахт. По озеру путь надежнее, а по суше все растрясет – повозкам и дорогам отец не доверял.

– Вы все как следует упаковали, как всегда? Вам же можно доверять, правда, Шпрюнгли? Мы ведь уже не в первый раз перевозим ваши сладости по воде.

– Упаковано на совесть. Случись что – упаковка-то не подведет, – отвечал Давид Шпрюнгли, усаживаясь среди коробок и ящиков, чтобы, ежели понадобится, до всего дотянуться и удержать своими руками. – А вот вам пора бы уже отправляться да поспешать. Я‐то готов плыть.

– Веселый у тебя отец, – один из лодочников подмигнул Рудольфу, – свойский такой, компанейский.

Вообще-то, юмором отец не славился. Скорее своим усердием и неизменным трудолюбием. Он работал с раннего утра до поздней ночи не покладая рук.

– Один Шпрюнгли в свои пятьдесят, – говаривал член городского совета и кондитер Фогель, – двух молодых подмастерьев стоит, вместе взятых.

Вот только смеялся старший Шпрюнгли – с широким лбом, все еще густыми волосами почти без седины, короткошеий и от этого такой приземистый и коренастый – редко. Смеялась в семье больше мать.

– Ладно, отправляемся! Мы тут тоже не шутки шутим. – Лодочник прыгнул в лодку и занял место слева на корме, а другой на носу справа уже опустил в воду длинное весло. – Не то что вон те, – добавил лодочник, кивая на проходящую мимо по озеру лодку, которой, стоя, управляли двое.

Все поглядели в ту сторону, поглядел и Рудольф. В лодке сидели два пассажира: мужчина спиной по движению, а напротив – хорошенькая барышня, видимо дочка. Мужчина был в белой рубашке и темном камзоле, на шее – красный платок. Подле него на сиденье лежал аккордеон. Девушка также везла с собой инструмент, завернутый в ткань. Судя по форме – цимбалы. И у нее был на шее красный платок, на который спускались ее черные кудри, завитые, будто штопор. Соломенная шляпка завязана под подбородком шелковой лентой, лица не было видно – барышня держала перед собой листы с нотами. Если спеть или сыграть от «до» до «си», получится музыка. Рудольфу хотелось услышать эту музыку, лучше всего, чтобы спела эта девушка – черноглазая брюнетка, с которой мальчик теперь не сводил глаз. У Рудольфа непривычно защекотало внутри, будто там кто-то заскребся. Наверняка это все барышня виновата, та, что по-прежнему прячет лицо за нотами. Она, должно быть, хороша собой, как Белоснежка из сказки. Или еще красивей.

Лодочники опустили весла на борт лодки, лодка шла ровно.

– Это не пожарный ли смотритель с башни Святого Петра и его дочка? – крикнул лодочник, что на носу.

Барышня заметила, что лодочники и подмастерья на берегу глазеют на нее, и дружески замахала им рукой. Отец взял аккордеон и заиграл веселую песню.

– Можно мне тоже в Кюснахт, отец? – попросил Рудольф, когда лодка уже почти отчалила.

– Ты разве не собирался с Хайни на рыбалку? – удивился тот в ответ.

– Ему прекрасная барышня голову вскружила! – засмеялись лодочники. – Он теперь готов плясать с ней на свадьбе, так ведь, Руди?

– Да ты плясать-то умеешь ли? – осведомился Ули. – У кого только научился? Уж точно не у отца. Этого ни разу не видал на танцах.

– Залезай! – скомандовал отец. – Только быстро, отплываем.

Его, кажется, вовсе не заботило, что над ним подсмеиваются.

Рудольф прыгнул в лодку, та закачалась, но гребцы тут же выровняли лодку веслами.

– Поглядим, кто первым прибудет в Кюснахт! – крикнул лодочник на корме и принялся грести вместе со своим напарником на носу лодки.

Небо было чистое, обе лодки шли шустро. Рудольф разглядывал девушку долго, пока та не заметила его и не улыбнулась. Только тогда он отвел глаза. Как бы хотелось услышать ее музыку. Но они ведь всего-навсего доставляют десерт из кондитерской, они не гости на той свадьбе. Как только сладости выгрузят на пристань на том берегу, за них дальше будут отвечать местные хозяева, а отец немедленно вернется в Цюрих.