Линдт и Шпрюнгли - Граф Лиза - Страница 7

Рудольф умылся, сел завтракать.

– Ешь, – велела мать, – в первый день особенно пригодится. С младшего Шпрюнгли подмастерья глаз не сводят.

– Но я же их всех знаю, Ули, Симона, Кристофа. Давно уже.

– Они тебя тоже знают. Только ты теперь больше не маленький Руди, ты теперь ученик, а они все тебя выше по званию. Ты поймешь, о чем я говорю. С сегодняшнего дня ты – четвертый мужчина в пекарне. И самый младший. Но если они станут тебя обижать, то скажи отцу. Или мне.

И мать убрала ему волосы со лба.

– А это что?

Подле на лавке стояла старая котомка.

Когда Рудольфу было года четыре-пять, отец смастерил для него что-то вроде заплечных носилок на ремнях. И сын всегда таскал эту котомку за спиной, когда в переулок для кондитерской в огромных бочках привозили сахар и муку. Откуда соседские дети всегда узнавали, что привезли сахар, – загадка. Они стекались со всех окрестных улиц, пока бочки разгружали, а бочки-то не всегда были плотно закупорены, и сахар кое-где высыпался на мостовую. Тут на него ребятишки и набрасывались. Они залезали под телегу и выползали оттуда, как только подмастерья из кондитерской ручными лопатами наполняли мешки сахаром и взваливали на спину, чтобы отнести в дом. Чаще всего Кристоф или Симон наполняли и котомку Рудольфа, потом надевали ему на спину, да так, чтобы драгоценный груз не просыпался. Но зачем мать достала сегодня котомку с чердака?

– Загляни в нее, – попросила мать.

Сверху лежала куртка из белого льна, не новая, но свежестиранная и глаженная. Под ней – белый поварской колпак и передник.

– Откуда это? – удивился Рудольф.

– Откуда бы им взяться? – отозвалась мать. – Сама сшила. И с весны все вот думаю: не вырастешь ли ты из них уже к сентябрю.

Рудольф примерил колпак. Да найдется ли в Цюрихе второй такой кондитер, чтобы в первый свой день выходил в пекарню такой весь наглаженный, новенький? Задразнят же пекари, ох, задразнят, засмеют подмастерья, только появись перед ними таким щеголем, – ведь засмеют?

– Ну, давай, переодевайся и бегом в пекарню.

Катарина

С площади Ноймаркт Катарина вошла в дом со старинным знаком над дверью – раскрытыми ножницами – символом швейной гильдии, взбежала по лестнице на второй этаж и, как всякий день, открыла окованную дверь швейной мастерской. Что-то изменилось! Девушка остановилась и пригляделась. Фрау Висс беседовала с заказчицей в примерочной. Две швеи в рабочей комнате шептались, тихо-тихо, но так бывает всегда, когда приходят заказчики. Ни звука больше, и вот это-то и странно. Катарина подумала, прошлась по ателье и поняла: в кухне в том конце коридора – тихо. Что же там такое? Птичья клетка с проволочными прутьями – как всегда, на буфете; канарейка – по своему обыкновению на верхней жердочке, с виду совершенно здорова, только не издает ни звука.

– Доброго утра, Хансик, миленький, отчего ты нынче не поёшь?

Обычно птаха верещала, трещала и свиристела с утра до вечера без остановки. Подражала синицам и дроздам, а иногда крошка пытался даже каркать по-вороньи. Катарина открыла окно: может, услышит птичка шум из переулка – да и откликнется. Да нет, молчит. Уж не заболел ли, правда.

– Что с Хансиком? – обратилась Катарина к швеям.

– А что такое? – Одна из женщин подняла голову от работы. – Разве он не в клетке?

И она подвинулась к окну, где светлее, чтобы продеть шелковую нить в игольное ушко.

– В клетке, только не поет.

Марайли, обрабатывая краевой строчкой шов на рукаве, лишь пожала плечами.

Оглохли они обе, что ли? Птаха щебечет дни напролет, но стоит ей замолчать, никто и не заметит.

– А кто сегодня пришел на примерку? – Катарина повязала передник и приколола верхнюю часть двумя булавками к платью.

– Дочь нашего мирового судьи, – шепнула Гритли, – хозяйка ее заново обмеряет. Кажется, барышня успела снова поправиться после последней примерки.

– Мы везде целый дюйм добавили, на вырост, должно хватить, – напомнила Катарина.

– Тогда придется поторопиться, а то мамзель пышнеет быстрее, чем мы шьем.

– Торопимся изо всех сил, – хихикнула Марайли, – я уже все пальцы исколола, болят.

– Ты наперсток дома забываешь, – отозвалась Катарина и прислушалась.

Ничего. Тишина.

Рудольф

Рудольф хорошо знал, как попасть в пекарню, знал эту захватанную, уж стершуюся дверь. Но никогда прежде не входил сюда в белом переднике и колпаке. Привычный запах свежей, только что из печи выпечки встретил нового подмастерье на пороге. Ули, старший подмастерье, отвлекся от тортов на большом столе; Симон и Кристоф, помощники, повернули головы. Их руки оставались по самые локти в кадке с тестом.

– Доброго утра, – поздоровался Рудольф.

– И он уже на ногах, этот Руди, – отозвался Ули, – и одет как мастер.

В углу отец Рудольфа отвешивал на безмене муку и сахар. Поднял голову, кивнул и насыпал совком еще муки на весы. Ули вытер фартуком пальцы, достал из-под стола ведро и передал Рудольфу.

– И что мне с ним делать? – спросил Руди.

– Ступай набери листьев, – велел подмастерье.

– Прямо сейчас?

– Разумеется, сейчас. Нам они скоро понадобятся, поторопись.

Ули вернулся к работе. Помощники месили тесто, отец взвешивал муку и пересыпал ее в миску для смешивания. Рудольф взял ведро и отправился в переулок. Где он нынче возьмет целое ведро листьев? Он убрал колпак в карман, фартук – в другой. Побежал на берег Лиммата, через Овощной мост. Миновал квартал Шипфе, вышел в Линденхоф. Воробьи на липах галдели – будто смеялись над парнем.

– Нет, ну вы только поглядите, – Ули проверил ведро, – тут только половина.

Симон почесал в затылке:

– Что, так мало? Стало быть, не будет сегодня слоеного теста [4].

– Не беда, – заметил Кристоф, – все равно слишком жарко сегодня. Масло само в руках тает.

Оба помощника ухмылялись до ушей. Симон забрал у Рудольфа ведро и высыпал листья в огонь, а Рудольф стоял и глядел, как дурак.

– Хватит, – объявил отец, – займитесь своим делом. А ты, Рудольф, помоги Симону смазать маслом формы для выпечки.

Катарина

Хозяйка вышла из примерочной – кудри, сразу видно, завиты только что, утром. Невысокая, но полная и оттого весьма солидного вида и, как и положено портнихе, со вкусом одета и элегантно убрана.

– Фройляйн Вундерли желает, чтобы ты помогла ей снять платье, Катрина. – Фрау Висс погладила Катарину по руке, как будто это была великая честь: фройляйн дочка мирового судьи соизволила позвать на помощь. – Принесу еще сливового ликера, фройляйн его так любит.

– Что стряслось с Хансиком? – Катарина последовала за хозяйкой. – Отчего он не поет? Заболел?

– Да полно, заболел, пустое! – Фрау Висс знала толк в канарейках, Хансик у нее был уже четвертый или пятый. – Все с ним хорошо. Хансик у нас еще молодой. Накануне первой линьки все канарейки на пару недель умолкают. И не приманивают на окно ни воробьев, ни своих самок. Сперва сменит оперение, а потом снова запоет. А теперь ступай к барышне, она ждет.

Как только бедненький выдержит такое? Две недели без музыки, ужасно!

Катарина постучала в примерочную. Отворив дверь, девушка сперва увидала огромный соломенный капор на голове фройляйн Вундерли. Такого размера, что Катарина только диву давалась: как дочка мирового судьи с эдакой штукой на голове пролезает в двери? Барышня, не старше самой Катарины, обернулась, Катарина присела в легком книксе. Дочь мирового судьи сняла свою исполинскую шляпу. Ее белокурые волосы были разделены на пробор и гладко зачесаны на две стороны. С обеих сторон, около уха, две толстые пряди закручены в плотные кудри и закреплены. На затылке толстая коса свернута в узел. Вот же горничной забота по утрам – барышню одеть и причесать на выход, с ног сбивается, должно быть. Катарина принялась расстегивать на спине заказчицы круглые пуговицы, обтянутые тканью. Фройляйн Вундерли выбралась из шуршащего шелкового платья, и Катарина аккуратно повесила его на вешалку. Исподнее и корсет фройляйн перед примеркой не снимала. Катарина поглядела на руки фройляйн от локтя до плеча и подумала: хорошо, что фрау Висс придумала сшить платье с запасом. Вероятно, в доме мирового судьи всякий день подают к столу пироги, а у барышни всех забот – сидеть в доме или в саду и вышивать парадную подушку, отпивая горячего шоколада из чашки. По вечерам музицируют, и фройляйн Эстер, должно быть, бренчала немного на клавесине. Катарина невольно запела себе под нос одну песенку, из народных, и барышня подхватила напев своим несколько неуклюжим сопрано: