Место каждого. Лето комиссара Ричарди - де Джованни Маурицио - Страница 11

Майоне вздохнул, развел руками и ответил:

– И вы тоже, комиссар? Спасибо, нет. Я не хочу есть. Из-за этой жары у меня закрылся желудок.

Когда Ричарди вернулся в управление, солнце уже опускалось за горизонт. Он увидел, что у двери кабинета его ждет Понте, курьер заместителя начальника управления, – щуплый человечек маленького роста, с подпрыгивающей походкой и чересчур учтивыми манерами. Этому Понте никогда не удавалось скрыть свой суеверный страх перед комиссаром. Испуг курьера проявлялся в неприятной привычке: при разговоре с Ричарди взгляд Понте метался во все стороны, никогда не останавливаясь на лице собеседника. Это очень раздражало комиссара.

– Добрый вечер, комиссар, – поздоровался Понте. – Я слышал, что сегодня утром вас вызвали на дежурство. Это не из-за какого-нибудь убийства?

Говоря это, курьер смотрел то на дверь, то на пол, то на потолок.

– Понте, ты прекрасно знаешь, где я был и почему. Так что незачем притворяться, будто тебе ничего не известно. Я сказал об этом утром, и весь день было известно, где меня можно найти.

Курьер остановил взгляд на перилах лестницы.

– Комиссар, вы, разумеется, правы. Мне позвонил доктор Гарцо; он поручил мне передать вам, что завтра он непременно хочет поговорить с вами.

Ричарди поморщился:

– Ну, разумеется. Умерла герцогиня, и, естественно, наверху зашевелились. Так скажи доктору Гарцо, что завтра утром он найдет меня здесь, как обычно. И что другие сотрудники тоже будут здесь – на случай, если он захочет поручить расследование кому-то из них.

Понте так пристально смотрел в коридор, что Ричарди показалось, будто курьер, как и он, видит призраков полицейского и вора.

– Что вы, комиссар, как раз об этом доктор даже и не думает. Он знает, что другого такого, как вы, здесь нет. Он хочет только услышать вас.

– И он меня услышит. Добрый вечер.

Ричарди шел домой. Даже после заката жара не давала людям передышки. Сейчас, в воскресный летний вечер, улица Толедо выглядела не так, как обычно: семьи, живущие на нижних этажах, выходили, чтобы не задохнуться, на улицу из своих квартир, где жара была невыносимой. Старшие сидели на вынесенных из дома стульях, те, кто моложе, – на деревянных ящиках, заменявших скамейки. Все болтали или играли в карты, чтобы провести время до поздней ночи. На верхних этажах были открыты окна, оттуда долетали танцевальная музыка, которую передавало радио, смех детей и порой шум ссоры.

Ричарди думал о том, что в такой обстановке человек не может сохранить свое право на личную жизнь. В этом запутанном переплетении привязанностей, страстей, богатства и бедности рождались зависть и ревность, которые затем порождали преступления.

Он замечал, что его появление действовало как порыв холодного ветра: там, где он проходил, наступала тревожная тишина. Он был здесь чужаком, незнакомцем, который своим приходом вызывает тревогу, и его воспринимали как опасность.

Ричарди шел с непокрытой головой, пряча руки в карманах, и прислушивался к шагам, звучавшим на каменных плитах. Ему не было плохо оттого, что он здесь чужой. Он не хотел ощущать себя частью всех этих чувств. Переживания живых смешивались с мыслями мертвых. В пути перед его глазами то там, то тут мелькали призраки тех, кто был на этом месте заколот ножом или раздавлен трамваем или телегой. Их сожаление об уходящей жизни, горе от расставания с этим миром и боль внезапной смерти не так уж сильно отличались от чувств живых людей и от множества шумов, производимых живыми.

Голод и любовь. Желание обладать, жажда господствовать, ложь, неверность. Преступления, свидетелем которых Ричарди был каждый день, родились из всего этого. Он вспомнил слова герцогини:

– Кольцо, кольцо! Ты снял кольцо. У меня не хватает кольца!

Кому она это говорила? Вероятно, своему убийце. Но он часто слышал от призраков фразы, обращенные и к другим людям, находившимся рядом или отсутствовавшим. И про какое кольцо? Про то, что было на среднем пальце и снято после смерти? В последнюю секунду жизни она увидела, кто его снял? Или про то, которое было на безымянном? Синяк на этом пальце означает, что герцогиня была еще жива, когда у нее забрали это кольцо.

В любом случае кольцо имело какое-то особое значение, потому что из многих ценных вещей забрали только его. Что-то подсказывало комиссару, что найти кольцо – значит найти убийцу. Значит, это любовное преступление.

Краем глаза он заметил, как девушка за руку втаскивала в подъезд мужчину. Любовь. Мысли комиссара перенеслись к Энрике. Больше года она была для него образом в окне, всего лишь чем-то вроде картины Вермеера. Она была символом близкой, но недостижимой обычной жизни – той, которая всегда будет для него под запретом. Он каждый вечер, не пропуская ни одного дня, смотрел, как она вышивает или убирает дом, любовался медленными точными движениями ее левой руки (Энрика была левшой). Это было хорошо: так она оставалась в безопасности. Два оконных стекла отгораживали ее от него и его дара видеть мертвых.

Потом, весной, допрашивая свидетелей во время следствия по одному делу, он оказался лицом к лицу с Энрикой. И образ, далекая часть нормальной жизни, картина Вермеера, стал существом из плоти и крови, женщиной, у которой есть запах, кожа и глаза, которые он потом вспоминал. Он не смог бы сказать, лучше ли ему было до этой встречи. Разумеется, пока Энрика была только именем и портретом, олицетворявшим жизнь других людей, его одиночество имело другую окраску. Теперь, когда он каждый вечер приветствовал ее движением руки, а она отвечала легким наклоном головы, ему казалось, что он стоит на краю обрыва и каждую минуту может сорваться вниз.

Но он не может обойтись без Энрики. В этом он был уверен.

И вот сегодня память сыграла с ним шутку: он вспомнил Ливию. Ричарди едва не улыбнулся: всю жизнь он нес свой крест – дар, которым природа обрекла его на одиночество и созерцание. И вдруг за один год, даже меньше чем за год – всего за несколько месяцев, он столкнулся с несколькими чувствами, которых никогда не испытывал. Ливия в каком-то смысле тоже смутила его покой: она ясно дала ему понять, что хотела бы ближе узнать его как мужчину.

Он не мог отрицать, что долго колебался тогда. В отличие от Энрики Ливия с самого начала одарила его целым вихрем ощущений – запахом пряностей, мягкостью кожи и округлостью сочных губ, кошачьей походкой. И горячими слезами, которые во время прощания текли по ее лицу вместе с каплями дождя, оставляя влажные следы.

Когда Ричарди поднимался по лестнице своего дома, у него на уме и в сердце были три женщины. Одна была близко, другая, как он считал, была далеко, а третья была мертва.

9

Сегодня ты проснулась не так, как всегда. Через много лет ты, наконец, проснулась по-другому.

Внешне ничего не изменилось. Как всегда, ты из своей кровати увидела рассвет. Как всегда, подушка рядом с твоей не была смята. Ты посмотрела на нее, и, как обычно, печаль сжала тебе сердце. Как всегда, ты встала первой. В тишине прошла по дому, который теперь так не похож на тот, каким тебе нравится его вспоминать. Тогда дети были маленькими, они смеялись, ссорились и бегали по дому, а твой муж поднимал на тебя взгляд и улыбался.

Ты готовишь завтрак; может быть, кто-то его съест, а может быть, и нет. Иногда, убирая посуду со стола, ты выбрасываешь нетронутую еду. Ты ничего не говоришь, не жалуешься: ты не умеешь этого делать, ты никогда этого не делала.

Может быть, ты виновата в том, что не имеешь сил, чтобы заплакать? Может быть, это твоя вина – не иметь сил закричать, что тебе стыдно, что твоя гордость смертельно ранена? Разве ты виновата, что опускаешь глаза и покорно смотришь на то, как твое счастье сыплется из рук, утекает между пальцами, как песок?

Когда-то ты могла бы поклясться, что твое сияющее весеннее утро никогда не кончится, и верила в это. С тех пор прошла целая вечность. Ты читаешь сострадание в глазах соседей, родных, друзей. Ты знаешь, что с их болью соединяется насмешка над тобой за то, что ты молчишь и опускаешь голову. За мягкость, которая превращается в трусость. Все говорят, я на своем месте. Тебе кажется, что ты их слышишь.