Горе побежденному - Пиньоль Альберт Санчес - Страница 7

– Затем, что вы арестованы. Пишите своим родным и попросите их принести все, что может понадобиться вам в тюрьме.

В ту же минуту в зал ворвался целый отряд солдат. Наши офицеры не успели ничего возразить: холодные штыки уже упирались им в спины. 25 сентября их погрузили на корабль и отправили в Аликанте. Это был конец.

После того как Джимми расправился с вождями каталонского сопротивления, он перестал церемониться, и репрессии коснулись всех, кто во время войны командовал каким-либо подразделением. Через несколько дней арестовали самого Вильяроэля и четверых старших офицеров. Несмотря на тяжелые раны, которые не позволяли никому из них подняться с постели с того самого дня, когда пал город, их ударами прикладов заставили покинуть дома и отправили на кораблях вслед за первой партией изгнанников. Узники сгинули в чреве Кастилии, и всем было ясно, что даже проглоти их кит, шансов увидеться снова было бы гораздо больше. А расправившись с военными, взялись и за остальных, преследуя любого, кто стоял на стороне Австрийского дома, который представлял наши Конституции и наши Свободы, то есть интересы Каталонии. А кто из жителей Барселоны их не отстаивал?

Я узнавал о происходящем в городе благодаря Перету и его приятелям, которые снабжали меня провизией, пока я скрывался в их мастерской с разрушенной крышей, и осведомляли меня обо всем. Мне казалось, что я живу не просто в развалинах дома, а на дне глубокого и темного колодца. Я тосковал с отчаянием зверя, попавшего в капкан, – зверя, чьи муки может прекратить только охотник, когда найдет свою жертву. Что мне было делать? К счастью, иногда судьба распоряжается нами по своему усмотрению: в один из этих дней меня навестил старый знакомый, и, слава Всевышнему, его посещение пролило бальзам утешения на мою душу.

Как-то рано утром, когда я еще спал, меня разбудил скрежет дверных петель.

– Марти? Марти?

Я даже не успел испугаться: это был Кастельви, Франсеск де Кастельви. Мне кажется, я уже раньше говорил о нем, но, если это не так, расскажу сейчас. Кастельви был родом из городка под названием Монтбланк, но война застигла его в Барселоне, где его назначили капитаном Коронелы. Кастельви обожал читать – его особенно интересовали книги по истории. И, несмотря на это, во время обороны города этот книгочей оказался талантливым стратегом и сражался так мужественно и самоотверженно, что ему могли бы позавидовать бойцы личной гвардии самого царя Леонида. Мне вспоминается, что во время обороны города Бурбончик спросил у Джимми, почему тот еще не взял Барселону, и Бервик оправдывался, говоря, что осажденные, простые горожане, «защищаются умело и отчаянно, словно обученные войска». Так вот, когда Джимми писал эти слова, он имел в виду именно таких людей, как Кастельви. Мы обнялись. Я очень ему обрадовался: хотя Перет стал для меня своего рода ангелом-хранителем, такой умный человек, как Кастельви, мог помочь мне понять суть происходящего.

– Для того чтобы описать правление Бурбонов, – рассказывал он, – нам следовало бы изобрести точный антоним слова «непогрешимый». В их понимании власти есть нечто глубоко порочное и разрушительное.

– Что ты имеешь в виду?

– При них в городе появилось множество доносчиков, как во времена императора Тиберия. За дурацкую шутку против Бурбончика в таверне можно отправиться на галеры на десять лет. Я не преувеличиваю.

Наверное, я сказал ему в ответ какую-то глупость, потому что Кастельви прервал меня:

– Марти, ты сидишь здесь и страдаешь в неволе, но в то же время ты избавлен от каждодневных ужасов жизни города. Мне кажется, ты просто не до конца понимаешь, что сейчас происходит.

Мне вспоминается, что после этих слов Кастельви вздохнул и заговорил шепотом, проявляя совершенно нелепую предосторожность, потому что в мастерской никто не мог услышать наш разговор. Он стал жертвой того самого страха, который изобличал.

– Марти, люди не просто боятся говорить, они даже думать боятся.

«Бояться думать». Мне кажется, никто и никогда не давал лучшего определения мирозданию Бурбонов. Мы оба замолчали и на несколько минут погрузились в свои горькие мысли. Потом я сказал ему:

– Франсеск, ты должен бежать.

– Я? Но я же был всего-навсего капитаном Коронелы.

– Сначала они охотились на крупную дичь, но сейчас дойдут и до мелюзги. Беги из города.

Он не хотел меня слушать, как раньше дон Антонио. Но, в отличие от генерала, Кастельви я мог склонить к бегству, воззвав к его любви к истории и литературе.

– Франсеск, – сказал я ему, – кто-то должен рассказать о борьбе каталонцев. Для чего мы долгих тринадцать месяцев противостояли тирану, если никто в будущем не вспомнит об этом?

Я рад доложить, что Кастельви меня послушался и вовремя скрылся из города. Сначала он прятался в своем родном Монтбланке, где многочисленные друзья и соратники приготовили для него несколько тайников. Но очень скоро стало ясно, что и там его жизнь находилась в опасности. В это трудно поверить, но бурбонские солдаты, пытаясь разыскать Кастельви, дошли до такой низости, что задержали его бабушку – эту святую женщину! – и стали ее пытать, чтобы она выдала им его убежище. Потом Франсеску удалось перебраться в Вену, где он посвятил свою жизнь написанию фундаментального труда «Исторические повествования о событиях, произошедших в период с 1700 по 1725 год», в котором он рассказывает о нашей войне и описывает, среди прочего, осаду и падение Барселоны. Несмотря на принадлежность к стану побежденных, ему удалось сохранить удивительную беспристрастность и забыть об обидах, неприязни или жажде мщения; он с восхищением говорит о подвигах солдат обеих сторон и порицает в равной мере ненужную жестокость и тех и других. Иногда в своих описаниях он даже чересчур снисходителен. Например, Кастельви весьма благосклонно отзывается о Джимми, потому что так и не смог разглядеть гнилую сторону его версальской души, которая раскрылась мне в полной мере. Однако избыток порядочности Франсеска ничуть не умаляет его главной заслуги: он провел остаток своей жизни в Вене, диктуя писарям более шести тысяч страниц «Исторических повествований». Правда, как это часто случается с каталонцами, которые совершают что-либо достойное внимания, в жизни Кастельви должна была прозвучать трагическая нота. Ибо как вы думаете, какая судьба постигла сей великий, удивительный, объективный, скрупулезный, взвешенный, основанный на документах, подробнейший, обширный и великолепный исторический труд? Так вот, автор его умер, не увидев ни одной страницы, вышедшей из типографии. Ни одной страницы. Ни одного абзаца. Ни одной строки[9].

Однако вернемся к нашей истории. Можно сказать, что, когда Кастельви описывал террор, царивший в Барселоне, он скорее преуменьшил ужас происходящего. Те самые стены, которые раньше защищали барселонцев, по воле неприятеля стали для них тюрьмой. Солдаты устраивали облавы в любое время дня и ночи, и кто угодно – мужчина или женщина, священник или простой горожанин – мог подвергнуться обыску или аресту. Каждый день исчезали люди. На улицах появилось больше патрулей и сторожевых постов, чем черточек и точек на инженерном плане, а в тюрьмах яблоку было негде упасть. Да, в городе воцарился террор. Единственное достоинство террора состоит в его способности внести ясность и поставить все на свои места: если сразу после окончания войны я еще мог сомневаться в целесообразности нашей борьбы, все мои сомнения быстро рассеялись.

Перед тем как уехать из города, Кастельви навестил меня еще несколько раз. Я раньше не упоминал, что его род принадлежал к сельской аристократии; хотя Франсеск и не был очень богат, кое-какие деньги у него оставались, и он щедро предложил мне часть этой суммы. Накануне своего бегства из Барселоны Кастельви нанес мне последний визит и передал сто дублонов.

– Возьми, – сказал он, – они тебе понадобятся, чтобы покинуть город.

– Это бесполезно, – ответил я, отказываясь от денег. – Ты можешь скрыться, потому что твое имя еще не появилось в списках. И поспеши, пока его там нет! А за мной охотится сам Бервик, и на всех городских воротах у постовых, стражников и шпионов имеется описание моей персоны. Посмотри на меня. – Тут я позволил себе пошутить. – Даже кривой стражник меня узнает: и одного глаза хватит, чтобы увидеть, что у меня половины лица нет.