Травница и витязь (СИ) - Богачева Виктория - Страница 29

Диво, но Вячко подчинился и послушно опустился на поваленное бревно. Мстислава потянулась к своим припасам, которые не убирала далеко после того, как занималась раной княжича. Она покачала на руке мешочек с травами, примеряясь. Он порядком оскудел за последние дни, а ведь прошло их немного. В поселении иной раз ей такого хватало на седмицы, здесь же...

К ее матушке за исцелением наведывались люди по нескольку раз за день, та только и успевала, что пополнять запасы.

Невольно Мстислава улыбнулась. Прежде воспоминания о родителях приносили ей только боль, и она зареклась о них думать. Сейчас же помимо боли пришла и светлая грусть.

Пока мысли ее были далеко-далеко, руки привычно исполняли дела. Она помогла Вячко снять отцовскую рубаху, и, пока держала ее в ладонях, показалось, кто-то ласково погладил по щеке. Плеснув немного воды на след от чужого меча, Мстислава оттерла засохшую кровь, чтобы поглядеть, глубокий ли порез. Оказалось, не шибко, и она вздохнула с облегчением. Не придется зашивать!

— Что там? — вопрос Вячко с хрипотцой заставил мурашки россыпью пробежать по ее плечам и рукам.

— Порез неглубокий, — сглотнув, отозвалась Мстислава тихо.

Страшилась, что голос подведет.

— Я же говорил, — хмыкнул кметь.

— Так и руки лишиться можно, — возразила она, совладав с собой, — коли без пригляда раны оставлять.

Вячко повел головой, словно пытался посмотреть на нее сбоку, и застыл. Жилы на его шее напряглись, как и плечо под чуткими пальцами Мстиславы. Она же глядела на его спину — широкую, крепкую, будто высеченную из дуба. Спина воина, что знал тяготы походов, груз брони, боль ратных ран. Спина мужчины, на которого можно было бы опереться.

На смуглой коже, загрубевшей от солнца и ветров, виднелись шрамы и свежие ссадины. Каждый из них говорил о том, через что он прошел.

Пальцы Мстиславы дрогнули, когда коснулись шероховатой кожи возле пореза. Десятник был горячий, живой, сильный... В груди сдавило, будто не хватало воздуха. Смущение переплелось с чем-то еще — неведанным и потому пугающим.

Она внезапно почувствовала, как горит лицо, и резко опустила взгляд. И наткнулась им на потрепанный шнурок на шее, на котором висел оберег Перуна. Конечно же, она узнала Громовое кольцо. Множество раз видела отцовское...

Жар в груди сменился холодом, а ее взгляд застыл, прикипев к знаку Бога-Громовержца. Что-то не ладилось с ним. Из-за него внутри Мстиславы будто закололи тысячи ледяных иголок.

Оказалось, помимо нее на оберег Перуна уставился и притихший Лют. Но тот, еще помня разговоры промеж мужчинами, пока был жив их отец-воевода, быстро сообразил, что не так.

— Отчего ты носишь перуново кольцо на шее? — спросил мальчишка.

Вячко его любопытство не пришлось по нраву. Он сжал челюсть — Мстислава увидела, как напряглись желваки, и невольно потянулся к кольцу рукой.

— А на не поясе? — не унимался Лют, и Мстиша тайком погрозила брату кулаком.

Теплое чувство в груди окончательно сменилось ледяным ужасом, когда она посмотрела на хмурое, решительное лицо Лютобора. Мстиславе захотелось трусливо зажмуриться.

— Оберег отцовский, — скупо отозвался Вячко. — Потому и ношу.

— И у моего отца такой был, — ляпнул глупый мальчишка, и Мстислава взвилась на ноги, толком не понимая, что намеревалась сделать.

Прикрикнуть на брата? Заткнуть ему рот? Вытащить за шиворот из сторожки?..

Крепкая хватка удержала ее на месте. Даже не взглянув на травницу, Вячко сжал ее локоть. Во все глаза он смотрел на нахохлившегося Лютобора.

— Откуда же?

Замерев, Мстислава отчаянно замотала головой. Ладонью она прикрыла рот, чтобы не закричать.

— Он был воеводой в Новом граде, — выпалил Лют одним махом. — Его звали Ратмиром Туровичем. Его подло убили четыре зимы назад, когда была битва с норманнами! Его и нашу матушку, и нас с сестрой хотели, но дед Радим спас, увез прочь!

Тишина навалилась тяжелым грузом.

Мстислава все еще стояла, словно вкопанная, и чувствовала, как внутри что-то крошится. Колени подогнулись, но она удержалась — только стиснула зубы, чтобы не выдать себя. Сердце бухало в груди, будто собиралось вырваться. В голове метались обрывки воспоминаний: отцовская рука, щит, голос матери в последний вечер...

Она медленно отвела ладонь от лица и выдохнула так, будто с воздухом вышла часть ее самой. Смотреть на десятника или княжича было страшно до ужаса.

Их тайны больше не было.

— Что ты болтаешь такое?.. — первым очнулся княжич.

Даже кое-как сдюжил отлепиться от сруба и посмотреть на Люта с недоверчивым прищуром.

— Думай, о чем врешь, — добавил глухо.

Знамо дело, мальчишка тотчас вскинулся. Сперва подскочил к Мстиславе и снял у нее с пояса нож.

— Здесь клеймо стоит кузнеца из Нового града! Он скажет, что я не брешу, рукоять под отцовскую руку делал! Непременно припомнит, — сверкнув глазами, торопливо пояснил княжичу. — А на тебе рубаха его да плащ, — это Лютобор выпалил, обернувшись к Вечеславу. — Да многие его припомнят. И нас, его детей.

Мстислава прикусила краешек губы. Ее разрывали злость и жалость, стоило поглядеть на младшего брата. Она многое отдала бы, чтобы обратить его слова вспять, но было поздно.

— Кто убил вашего отца? — впервые заговорил Вечеслав. — И зачем?

Его голос Вячко прозвучал глухо, почти отрешенно. Он старался не глядеть ни на Лютобора, ни на Мстиславу, и именно это больнее всего полоснуло по ней.

Ее губы дрогнули, но она тут же поджала их. Стиснула руки, как перед ударом — будто могла сдержать то, что кипело внутри.

Лют в беспомощности обернулся на сестру. Он был мальцом тогда и плохо запомнил все, что приключилось. Она сердито мотнула головой, не желая говорить. Удушливый страх липкой волной расползался по телу. Четыре долгих зимы она хранила этот секрет, который стоил жизни ее отцу и матери, а нынче, благодаря болтливому языку Люта, был пущен по ветру, и никто не ведал, к чему это приведет.

Молчание ее было громче любых слов, громче крика. Теперь оба — Крутояр и Вечеслав — вглядывались в ее лицо, а Лютобор, сердито насупившись, переступал с ноги на ногу.

— Как ваши имена? — убедившись, что не услышит ничего связного от травницы, княжич вновь заговорил.

— Я — Лютобор, а она — Мстислава, — тотчас выпалил мальчишка.

Досада вспыхнула на ее лице. Завязать бы братцу болтливый язык узлом.

— От кого вы бежали? — с прежней суровостью спросил Вечеслав. — Кого оставили в Новом граде? Кто убил вашего отца?

Смотрел он почему-то на Мстиславу, а не на ее брата. Почувствовав себя загнанным в ловушку зверьком, она отступила на шаг и скрестила на груди руки.

— Я не стану говорить, — она мотнула головой. — Отца и матушку убили, и...

— Уже поздно молчать, — Вячко покосился на Лютобора.

— В Новом граде зреет заговор, — сказал Крутояр. — Меня пытались убить по приказу Велемира, — он покосился на единственного выжившего главаря, которому им удалось развязать язык. — И коли вы не врете...

— Не врем! — встрянул, перебив, Лют и тут же смутился под тяжелым взглядом княжича и кметя.

—... и коли вы не врете взаправду дети воеводы Ратмира, которого подло убили, стало быть, корни заговора проросли куда глубже, — с трудом договорил Крутояр.

Он замолчал, переводя сбившееся дыхание. Даже от столь малого усилия на лбу у него выступила липкая, холодная испарина. Он смахнул ее рукавом рубахи и вновь поглядела на брата с сестрой.

— Отправимся в Новый град и там поглядим, — сурово припечатал.

— Нет! — вскинулась Мстислава раньше, чем успела подумать. — Мы не вернемся!

— Мстиша! — с укором воскликнул Лют.

— Вернетесь, — одновременно с ним сказал Крутояр. — Воли у тебя больше нет, Мстислава Ратмировна. Не деревенская девка ты из глухого леса, чтобы бродить по тропинкам и жить где вздумается.

С мгновением она вглядывалась в искаженное болью лицо княжича широко распахнутыми глазами. Затем отшатнулась и бросилась прочь из сторожки. Лютобор выскочил за сестрой, и даже Вячко шагнул к дыре в срубе, но остановился, сдержав себя, и повернулся к Крутояру.