Травница и витязь (СИ) - Богачева Виктория - Страница 42

И кто-то с силой швырнул горящую лучину через частокол.

___________

* Сейчас это праздник Покрова

Травница IV

Мстислава сидела, вцепившись обеими ладонями в скамью. Оставшись одна в горнице, она стащила с головы чужой платок, и теперь короткие — непривычно короткие — пряди падали на глаза и кололи шею. На обрубленные волосы глядеть было и жалко, и стыдно.

Сюда ее проводила жена наместника, который своими расспросами вывернул ей наизнанку душу. Мстислава запомнила только ее красивое, гордое имя: Рогнеда.

Жалобный скулеж снаружи заставил ее вскинуть голову, и поначалу она не поверила своим ушам. В дверь кто-то скребся, и когда Мстислава толкнула ее, ей прямо под ноги свалился щенок. И тотчас принялся жалобно, горько лаять, словно выговаривал ей за что-то.

Жуг.

Станимир не позволил его забрать. Да она не слишком-то просила. С жениха сталось бы прибить щенка, коли заподозрил бы, что Мстислава прикипела к мальцу. Когда сотник увозил ее с постоялого двора, было множество вещей, о которых стоило горевать, но больше всего в ту минуту она тосковала по щенку.

Мыслила, что бросят его на постоялом дворе, он ведь был ее забавой, ее желанием.

Но нет. Щенка забрали. И отчего-то Мстислава была уверена, что знала имя сделавшего это человека.

Толкнув створку, она опустилась на колени, позволив Жугу забраться на них передними лапками. Потянувшись наверх, он принялся вылизывать ей лицо, виляя хвостом словно помело́. Того и гляди взлетит на радостях.

— Я тоже скучала, я тоже, — приговаривала Мстислава, наглаживая мягкую шерстку.

Щенок отвечал радостным повизгиванием, от тоскливого скулежа не осталось и следа.

Одна она оставалась недолго. Вскоре в дверь тихо поскреблись, и Жуг приветственно тявкнул и вновь завилял хвостом.

— Мстиша, это я, — донесся до нее глухой голос брата.

Вздохнув, она поднялась, отряхнула с поневы налипшие крошки и распахнула Лютобору дверь. Он стоял на пороге, неловко и смущенно переминаясь с ноги на ногу. Когда взглянул на сестру, то вздрогнул. Смотреть на ее волосы было непривычно. И больно.

Мстислава посторонилась, пропуская его, и отошла к лавке, на которой сидела. Щенок — хвостом за ней.

Губы у Лютобора некрасиво затряслись, и он мысленно напомнил себе, что негоже реветь.

— Прости... — прошептал едва слышно и все-таки опустил голову.

Ничего не случилось бы, коли он тогда закрыл свой рот и не разболтал их тайну ладожскому княжичу и десятнику.

Мстислава дернула подбородком. И седмицы в тереме жениха с лихвой хватило, чтобы Лютобор уразумел, чего так страшилась и от чего хотела сбежать сестра. А уж то, что приключилось на площади, на что ей пришлось пойти, чтобы избавиться от Станимира...

Сжав кулаки, он шагнул вперед.

— Я убью его! — с мальчишечьей, ярой злобой выплюнул. — Вырасту, выучусь и убью!

Она хотела сказать, что будет лучше, коли до того времени Станимир и вовсе не доживет, но не стала. Махнула рукой, подзывая брата, и тот поспешно прошагал к ней, опустился рядом на скамью.

— Прости меня, — повторил тоскливо, — я напрасно все рассказал.

Мстислава повела плечом. Кто старое помянет... она тоже многое сделала неправильно.

— Отец бы меня стыдился, — продолжил бормотать Лютобор. — Я не смог тебя защитить. Он хотел бы себе другого сына.

— Не говори так, — сорванным голосом одернула брата Мстислава. — Отец тебя любил. Это меня бы он... — и замолчала, подавившись дальнейшими словами.

И пришел черед Лютобора свирепо мотать головой.

— Нет! Ты на него похожа! Даже в тереме у сотника о том шептались.

— Правда? — со слабым любопытством усмехнулась Мстислава.

Всю седмицу она просидела в горнице за тяжелым запором и никуда не выходила. А по вечерам ее навещал жених, и они беседовали.

Вернее сказать, он грозил, что убьет Лютобора, коли она не смирится да не пойдет за него добром, а еще не перестанет обвинять в убийстве отца да заговоре. И еще грозил, что коли будет брыкаться, он ее на весь Новый град ославит, расскажет, что сотворил тогда, четыре зимы назад.

И когда Мстиславе божьим чудом удалось впервые за седмицу покинуть горницу, для нее был уже лишь один путь, один способ избавиться от ненавистного жениха. Иначе, рано или поздно, он бы все равно ее уморил. А потом взялся бы за Лютобора.

Об одном жалела. Что не сохранила грамотку, а на слово ей не верил никто.

Появившаяся в горнице прислужница прервала их разговор.

— Рогнеда Некрасовна велела тебе передать, — пробубнила та, зыркая любопытным взглядом из-под ресниц. Затем протянула сверток, который сжимала в руке. — Да в большую горницу сказала спуститься.

Когда Мстислава его развернула, то увидела убрус. Побогаче того, что сунула ей на площади какая-то добрая женщина. Он был расшит по краю неброской нитью и ощущался в руках приятной мягкостью.

Девка все не уходила, пялилась во все глаза на короткие волосы Мстиславы.

Она лишь поморщившись.

Следовало привыкать. Такое ей не забудут никогда.

— Покорми щенка, милая, — вот и все, что Мстислава сказала любопытной прислужнице, перед тем как повязать неумело убрус и выйти из горницы с Лютобором.

По правде, идти куда-либо ей не хотелось. Как и с кем-либо говорить. Даже трапезы особо не ждала, легла бы спать голодной, лишь бы никого не видеть. Несговорчивую невесту не больно-то кормили и в тереме жениха.

Но выбирать Мстиславе не приходилось, и потому она послушно спустилась по всходу. А вот внизу, остановившись, растерялась. Лютобор указывал куда-то в сторону, а ее тянуло в просторные сени. Где то и дело хлопала дверь и откуда доносились взволнованные голоса, крики и грубая мужская брань.

Сглотнув, она скинула с локтя ладонь Лютобора и направилась к сеням. Крики становились все громче, а вскоре она смогла различить и отдельные слова. В дверях ее едва не сбили двое дружинников, ворвавшихся в терем, и, испуганно ахнув, Мстислава попятилась, врезалась лопатками в сруб.

Все же ей удалось юрко проскользнуть наружу. Лютобор, который рванул следом, застрял, его оттеснили в сторонку несколько кметей. За спиной Мстиславы продолжала стучать дверь, и туда-сюда сновали люди, а вот перед глазами вспыхивало слабое зарево пожара. Его уже тушили: забрасывали мокрой грязью, в которую превратился снег, затаптывали и заливали водой.

Уши тотчас обожгло криком.

— Клеветница! Отдайте девку! Не то силой возьмем!

Она судорожно втянула ртом прохладный, уже морозный воздух и прижалась спиной к бревнам.

— Ты как здесь?! — на нее из сгустившихся сумерек буквально выпрыгнул ладожский десятник.

Он взбежал по крыльцу и остановился перед Мстиславой, тяжело дыша. Щеку ему прочертила черная полоса сажи, волосы были взлохмачены, а рубаха развязана на груди.

— Ступай в терем, — велел Вечеслав, но то ли не осмелился, то ли не захотел взять ее под локоть и подтолкнуть.

— Они пришли за мной, — с ужасом выдохнула Мстислава, переводя взгляд широко распахнутых глаз с лица десятника на частокол, за которым шумела толпа.

— Не бойся, — он мотнул головой, — никто тебя не отдаст.

И все же придержал ее за локоть, подталкивая к двери. В терем он вернулся вместе с ней, и стоило им пройти сени, как сразу три пригожие девки подскочили к нему, наперебой протягивая ковш с водой — умыться, рушник — утереться, и плащ — согреться.

Мстислава отвернулась, чтобы не смотреть, а вот прислужницы косились на нее во все глаза.

— Что там было, Мстисша? — к сестре подскочил Лютобор, у которого так не вышло протиснуться на крыльцо.

— Не твоего ума дело, — вперед нее отозвался Вечеслав.

Он как раз смыл с лица черные разводы и утирался рушником, сопровождаемый взглядами млевших девок.

— Идем, Мстислава Ратмировна, — десятник бросил на нее один-единственный взгляд и первым шагнул вперед.

Когда дошли до горницы, захлопнул дверь прямо перед носом обижено сопевшего Лютобора.