Травница и витязь (СИ) - Богачева Виктория - Страница 48

Ладожский конец одной стороной выходил к реке. Коли съехать по насыпи вниз да обойти детинец по воде — пройти по узенькой тропке, где глубина не поднималась выше колена — то получилось бы обхитрить толпу, оставить ее за спиной. Именно это и намеревался провернуть воевода Стемид.

Толпа, к слову, малость поредела, не все остались подпирать ночью стены терема. Снег и ранние заморозки сыграли против бунтовщиков, и холод разогнал людей.

Впрочем, в ладожском конце никто не обольщался. То, что они вернутся утром, было понятно.

Той ночью не спали ни внутри терема, ни снаружи. Вячко показалось даже, что, когда они уходили, на гульбище мелькнул светлый убрус, на который глядеть ему было больно. Прежде он привык высматривать Мстиславу по темноволосой макушке...

Тряхнув головой, он заставил себя врезаться взглядом в спину воеводы Стемида и больше ни на что не отвлекаться. Они прошли ладожский конец насквозь и вышли к насыпи, внизу которой темнела река. Ночь выдалась облачной, безлунной, и водную гладь они не могли разглядеть, даже находясь совсем рядом.

Стемид взмахнул рукой, и они замерли и затихли, напряженно вслушиваясь в ночь. До Вячко доносился лишь плеск воды, подгоняемой хлестким ветром. Река, должно быть, ледяная...

Невольно он вспомнил рассказы о битве четыре зимы назад. Когда войско Ярослава Мстиславича осадой пыталось взять стены Нового града, и конунг Харальд с верными людьми переплыл реку, чтобы незаметно ударить врага в самое сердце и открыть князю ворота. Тоже осенью было дело, вода, небось, точно так же обжигала холодом.

— Потихоньку, по одному, — шепотом приказал Стемид и, сев на землю, съехал по насыпи первым.

Когда затих шорох опавшей земли, но не последовало плеска воды, кто-то хохотнул.

— Ну, хоть в реку не угодил.

Как они уговорились, Вячко съезжал самым последним, пропустив вперед Крутояра. Княжич двигался неловко и пытался этого не показывать, но наметанный взгляд воина безошибочно замечал и скованность движений, и напряженные плечи, и руку, что нет-нет, да и взлетала к боку, где была рана.

Свои мысли ладожский десятник держал при себе. Как ни крути, княжич говорил все верно. Наместник Стемид хочет переманить на свою сторону бояр да воевод, но как заставить их поверить, что за ними сила и Правда, коли Крутояр станет хорониться за крепкими стенами терема?..

Проводив княжича взглядом, Вячко сел и оттолкнулся руками. Набрав порядочный разгон, он едва успел остановиться, пропахав сапогами землю. Когда он очутился внизу, почти все уже разулись и вошли в реку. Вода немного не доходила до коленей и была ледяной, как в проруби зимой. Послышались очень тихие, но полный чувств ругательства.

Вячко вошел в реку последним, стиснув зубы, чтобы не зашипеть от холода. Вода мгновенно ужалила, будто тысяча игл. Даже дыхание перебило, и он почувствовал, что сердце начало биться быстрее.

Они двигались гуськом, ступая осторожно, чтобы не оступиться на скользком дне. Ветер выл над головой, свистел в прибрежных кустах, словно подзуживал идти скорее, пока не настигла беда. Кто-то впереди вновь выругался — видать, наступил впотьмах на острый камень.

Вячко не видел, но в какой-то момент Стемид остановился и махнул рукой, указывая наверх, и дружинники один за другим принялись вылезать на берег, обувать сапоги. Склон над их головами был круче того, по которому они спустились, да и карабкаться предстояло по подтаявшей грязи. Пришлось хвататься руками за землю да корни и подтягиваться, пока ноги соскальзывали и утягивали вниз.

Подъем дался Крутояру гораздо тяжелее спуска. В какой-то миг он оступился и чуть не пропахал носом землю, не успев покрепче ухватиться за корягу второй рукой, и Вячко рванул к нему, чтобы подставить плечо.

— Я сам, сам... — сквозь зубы буркнул княжич, вернув себе равновесие.

Десятник лишь поиграл бровями и ухмыльнулся.

Они выбрались с другой стороны детинца не берег, когда над рекой показалось солнце, столь редкое осенью в Новом граде. Пока ползли вверх по насыпи, успели согреться, продрогнув до того в ледяной воде.

— Пойдем сперва к ее дядьке по матери, — сказал Стемид, расправив плащ и окинув взглядом их малочисленный отряд. — Я этого боярина не знаю, видел мельком в слободе.

Новый град медленно просыпался, пока они шли к подворью боярина, вдыхая свежий утренний воздух. Вдоль улиц сновали первые люди — торговки с корзинами, мальчишки-гонцы, редкие мужчины. Даже дым поднимался лениво, словно и он чувствовал холод и нехотя покидал теплые печи.

Подворье располагалось на окраине слободы— за высоким плетнем, за которым едва виднелись крыши. Ворота были заперты. Стемид ударил кулаком — раз, другой, пока не раздался грубый окрик.

— Кто ломится?

— Стемид, наместник ладожский, — отозвался он.

За воротами послышались шаги, скрипнула задвижка. Щель между створками приоткрылась, показалось лицо стражника. Воевода шагнул ближе.

— Мне нужен боярин Юрята. Передай: речь пойдет о дочери его сестры. О Мстиславе Ратмировне.

Страж моргнул и исчез. Пару мгновений спустя ворота начали отворяться — нехотя, скрипуче. Вячко прищурился, глядя вглубь двора. Словно угадав его мысли, Крутояр покачал головой.

— Представь бы такое у нас, на Ладоге...

Десятник ответил кривой усмешкой. Коли бы ладожского воеводу посмел кто на порог не пускать, держать за забором, как собаку...

Но то были ягодки. Цветочки ждали впереди.

Выслушав их наместника Стемида, и княжича Крутояра, худощавый боярин Юрята развел руками.

— Не могу… не могу. У меня свои люди, свой двор… Пойдут слухи — и ко мне красного петуха пустят.

Он им даже в глаза не смотрел.

Следующим был Милорад, один из богатейших бояр Нового града. Его хоромы стояли высоко, украшенные затейливой резьбой. Приняли их сухо. Круглобокий мужчина слушал, отхлебывая квас из серебряной чарки, а потом сказал.

— Из-за бабы ввязываться не желаю. Сама зачин положила, сама пусть и расхлебывает. С отцом ее мы знались, то правда. Он бы со стыда сгорел, глядя на такую дочку нынче. И ты бы оставил ее, наместник. Одно горе тебе принесет.

И прибавил, немного обождав.

— Говорят, она сама того хотела… А потом, когда ее женой не взяли, оболгала сотника Станимира. Доброго воя и защитника!

— Дело не в девке, — сурово обрубил Стемид. — Она разворошила осиное гнездо, боярин. Полетят голову, помяни мое слово.

Мужчина в ответ лишь прищурился и указал на дверь.

Они пошли дальше, но в каждом дворе слова были разными, а, по сути, схожими. Отказ и ложь, а в спину им летел недобрый шепот.

Вечеслав, слушая чужие разговоры, слушая, как бились воевода Стемид и княжич, как на Мстиславу вываливали грязь, все чаще молчал. Взгляд его потемнел, шаг стал резче. Он даже не заметил, как начал держаться за рукоять меча, будто пальцы сами по себе искали опоры. Было видно: в нем зреет буря.

— А и правда, — услышал Вячко в четвертом или пятом по счету тереме, когда ждал воеводу и княжича на подворье. В боярские хоромы пустили только их двоих, остальным не дозволили войти, — кто ж ее теперь за честную примет? Иль мало она по мужикам шаталась? Сперва сотником в тереме миловалась, с другим сбежала, теперь вернулась с третьим...

Кто-то засмеялся, сипло, противно.

— Да, может, она сама все подстроила, прикинулась обиженной, когда про ее похождения прознали. Лиса, не баба…

У десятника в голове словно щёлкнуло. Он не слышал, как хлопнула дверь, не заметил, как вышли Стемид с Крутояром. Мир сжался до одного голоса, сиплого, грязного, и хохота, который резанул по уху. Пальцы на рукояти меча стиснулись до боли. Еще миг — и он бы влетел в терем, плюнув на приличия и уговоры.

Но воевода тронул его за плечо.

— Пошли, — бросил коротко.

И они покинули подворье и уже, когда сворачивали к следующим хоромам, из-за угла шагнул сотник Станимир. Улыбался кому-то за плечом, говорил что-то — но слов его Вячко уже не слышал. Кровь ударила в виски, в глазах его горело неистовство, и никто бы сейчас не встал у него на пути.