Травница и витязь (СИ) - Богачева Виктория - Страница 56

— Ты кто такова? — крякнув, обернулся к ней лекарь. — Чего пищишь как мышь в углу? Кто ты ему, девонька? Жена? — сказал он, увидав покрытую голову.

Мстислава с трудом распрямилась. И сама не заметила, как начала всхлипывать.

— Моя мать слыла ведуньей. И меня обучила малость. Я подсобить хочу, — язык заплетался, но говорила она твёрдо — и сама изумлялась.

Лекарь хмыкнул. Глянул на неё, на десятника с закрытыми глазами и вновь на неё.

— Ну, подсобляй, коли не боишься. Токмо уговор: не визжать да не хныкать.

— Я и не хнычу, — свирепо отозвалась Мстислава и резким жестом вытерла рукавом лицо.

Подоспевшие чернавки натаскали ещё тёплой воды, и она принялась смывать засохшую кровь. Лекарь и его подмастерье уложили на лавку Вечеслава, впавшего в беспамятство, и он метался по ней, покрываясь ледяным, липким потом. И какими бы бережными ни были прикосновения Мстиславы, они причиняли ему боль.

Она смотрела на все новые раны, показывающиеся всякий раз, как она смывала особо плотное пятно крови, и кусала губы.

Матушка говорила, что врачевать тех, кто тебе дорог, труднее всего. Но никогда не отдавала отца в чужие руки.

Вот и Мстислава не намеревалась отступать.

— Он потерял много крови... — сказала она глухо.

Станимир забавлялся с ним, как кошка с мышкой. Изматывал, брал измором. Хотел, чтобы от слабости Вечеслав начал ошибаться, пропускать удары. Чтобы истёк кровью и умер, как шелудивый пёс.

Подох — туда ему и дорога!

В голове не укладывалось у неё, что Вечеслав одолел Станимира. Впрочем, она и не думала об этом. Смотрела на израненное тело, на слипшиеся от пота, потемневшие кудри и хотела лишь, чтобы он открыл глаза — светлые и ясные, как лазоревое небо в солнечный день.

И больше ничего не хотела.

Даже узнать, как сдох Станимир.

— Его нужно отпаивать, — уже громче сказала Мстислава и повернулась к дверям. — Разведите мёда в тёплой воде да принесите сюда!

Диво, но одна из чернавок послушалась её беспрекословно. Помедлив, согласно кивнул и лекарь. Он тоже видел побелевшие, сухие губы и то, как кожа Вечеслава теряла цвет.

— А ещё отвар из змеиного корня и кровоцвета.

Договорив, Мстислава вскинула прямой, решительный взгляд, готовясь защищаться и отстаивать своё право врачевать. Но лекарь смотрел на неё вовсе не враждебно. В глубине его прищуренных глаз виднелось понимание. И узнавание?..

— Как тебя зовут? — спросил он сорвавшимся голосом.

— Мстислава, дочь новоградского воеводы Ратмира, — ответила она, затаив дыхание.

Нелегко ей давалась в последнее время честность. И она подивилась, что лекарь не признал её сразу. Мыслила, ни одного человека во всём Новом граде не осталось, кто не слыхал бы про неё.

— Так ты дочь Услады! — воскликнул лекарь и потрясённо покачал головой. — Я... твоя мать научила меня всему, что я умею... ты на неё похожа. Ты, верно, не помнишь меня, я покинул Новый град очень давно, ты была ещё крохой. Но про отвар из змеиного корня и кровоцвета знала только твоя мать.

Судорожно вздохнув, Мстислава опустилась на лавку подле Вечеслава и поднесла к шее ладонь, чтобы немного ослабить ворот рубахи. Дышать стало тяжело. Слишком многое свалилось на неё за одно лишь утро.

— Чего застыл? — а лекарь уже отвернулся смущённо и напустился на подмастерье. — Тащи всё, что Мстислава Ратмировна велела, да ставь горшок на печку, будем травы растирать.

В четыре руки они провозились так долго, что она потеряла счёт времени. В какой-то миг в горницу вошёл второй лекарь, за которым посылали. Потоптался, поглядел, потёр длинные усы да ушёл, махнув рукой.

Они же вдвоём промыли и перевязали раны. Зашили то, что смогли, наложили кое-где лубки — в нескольких местах меч рассёк жилы, и требовался покой. Ложкой, словно дитя, Мстислава отпаивала Вечеслава сладкой водой с мёдом, чередуя её с горьким отваром. Она подсела к нему и уложила на колени голову и время от времени мокрой тряпицей протирала горячий, влажный лоб.

— Он будет жить, — лекарь, ни о чём не спрашивая, неловко попытался её утешить.

Он, верно, и не знал, что все раны Вечеслав получил из-за неё, из-за Мстиславы.

— Вестимо, буду... — хриплый, сорванный голос прозвучал совсем тихо. — Вестимо, буду. Не реви.

Дёрнувшись, Мстислава едва не скинула голову Вячко с коленей. И тут же на него осерчала.

— Напугал! — сказала звонко, и голос её дрожал.

Бережно она придержала кметя за затылок и поднялась с лавки, подложила Вечеславу под голову сложенную рогожку.

— Теперь помру, — пробормотал он, провожая взглядом каждое её движение.

Язык его заплетался, слова давались с трудом.

— Что говоришь ты! — тут же зашипела на него Мстислава. — Молчи, береги силы!

Она никуда не уходила. Так и топталась подле лавки и не убирала прохладной ладони с горячего лба Вечеслава. Ступила в сторону, лишь когда подошёл лекарь, и явственно различила, как с запёкшихся, сухих губ кметя сорвался стон.

— Тебе крепко повезло, десятник. Раны чисты. Они глубокие, болючие, но неопасные. Заживать будут долго. Но когда заживут, ты вновь возьмёшь в руку меч.

— То не везение... — выдохнул Вечеслав и напряг шею, чтобы приподнять голову и посмотреть лекарю в глаза. — Глупость Станимира...

Услышав знакомое имя, Мстислава вздрогнула, сгорбилась и отвела взгляд, вцепившись пальцами в понёву. Она не смысла с рук кровь и пачкала ткань, но не замечала этого. Есть пострашнее вещи, от которых ей никогда не отмыться.

— Надобно позвать наместника и Рогнеду Некрасовну, — сказал лекарь, искоса поглядывая на примёрзшую к полу Мстиславу.

— Княжича ещё... — прохрипел Вечеслав.

— Да-да, — поспешно согласился тот и в два шага очутился подле двери.

Он торопился уйти, словно чувствовал что-то, но когда лекарь покинул горницу, Мстиславе сделалось беспокойно. Пожалуй, пока Вечеслав метался в беспамятстве по лавке, ей было легче. Горячий стыд прилил к щекам, стоило об этом подумать, но поделать ничего она не могла. Что толку от правды бежать?..

Стремясь занять руки, она принялась складывать в одну стопку окровавленные тряпицы, что в беспорядке валялись на полу. Горячий, пристальный взгляд Вечеслава жёг ей спину, но обернуться она не решалась. Прежде Мстислава никогда не боялась смотреть ему в глаза. Но всё изменилось...

— Я видел отца.

Но когда Вечеслав заговорил, она прекратила свои суетливые, бесполезные, в общем-то, попытки собрать тряпицы и посмотрела на него. Когтистая лапа стиснула её сердце в грубые тиски: глядеть на землисто-серое лицо десятника, на повязки с уже проступившей кровью было больно. Дышал Вячко тяжело, с хрипами, и его грудь неровно вздымалась, и подрагивал оберег Перуна, который он носил на шее.

— И деда. Они стояли на Калиновом мосту*.

Он замолчал. Говорить было мучительно, и не только потому, что болели раны.

— Твой дед служил ладожскому князю? — осторожно, словно ступая по зыбкому болоту, спросила Мстислава.

Но Вечеслав ответил быстро, голос его не дрожал, и она поняла, что какая-то его часть хотела поговорить. Пусть и через тоску и боль.

— Был воеводой Ярослава Мстиславича. Как и отец.

Вячко облизал пересохшие губы, и Мстислава спохватилась. Взяла чарку со сладкой водой и подступилась к нему, осторожно подсунула ладонь под затылок и помогла поднять голову, чтобы напиться.

— Ты потихоньку, потихоньку, — произнесла ласково, сама того не замечая.

В какой-то миг Вечеслава вскинул взгляд: словно сотня костяных иголок вонзились ей под кожу. Мстислава чувствовала, как дрожат мышцы на его шее.

— Прости меня, — выдохнула она вдруг. Тихо, почти беззвучно и очень тоскливо. — Я не хотела, чтобы всё так…

Отстранившись, она опустила его голову на рогожку и шагнула в сторону, потому что стоять подле лавки сделалось невыносимо. Но едва отошла, и жёсткие, чужие, горячие пальцы накрыли её запястье. Вечеслав потянул её на себя — и как сил хватило! И Мстислава подалась, вновь повернулась к нему — и не только потому, что не хотела, чтобы он надрывался.