Травница и витязь (СИ) - Богачева Виктория - Страница 64

С каким-то невероятным везением он выхватил из сумятицы битвы светлое пятно — убрус Чеславы, который то и дело вспыхивал в лунном свете, и принялся к ней прорубаться. Лишь приблизившись, он заметил, что воительница ранена: она прижимала правую руку к боку, а меч держала в левой. Подле неё с упрямой яростью бились двое кметей, которых княжич знал по терему. Они не отходили от неё ни на шаг, и даже редкая резкая брань Чеславы не могла заставить их покинуть её сторону.

Крутояр молча врезался в их круг и вздрогнул, услышав счастливый шёпот.

— Княжич...

Противников они одолели. Они уступали числом, и конунгу Харальду с Крутояром удалось застать их врасплох. Они не смогли быстро осознать, что приключилось, и не перестроились так, чтобы биться сразу с двух сторон.

К рассвету всё было кончено.

Они взяли пленных: немного, но достаточно, чтобы выведать о намерениях врагов. Пошатываясь, Крутояр подошёл к сидевшей прямо на земле Чеславе. С его меча под ноги скатывались вязкие, багряные капли. За спиной люди конунга Харальда негромко переговаривались, обвязывая пленных верёвками и считая тех, кого они потеряли.

Княжича изрядно потрепало, лицо было серым от усталости, на одежде расползались бурые пятна, но кровь была чужой.

С раной воительницы возились те два кметя, что не отходили от неё во время боя. Прежде чем заговорить, Крутояр сделал глубокий вдох.

Воздух пах домом.

________________________

визуал Чеславы в убрусе в лесу, когда она встречала норманнов.,

Княжий кметь V

Когда посреди ночи его растолкал Лютобор, спросонья Вечеслав схватил мальчишку за грудки и оттолкнул так, что тот повалился на пол. Даже боль в потревоженных ранах не остановила, и тело отозвалось на неведомую угрозу так, как привыкло.

Уже малость охолонув, Вячко разглядел ошалевшего мальчишку.

— Ты что? — хрипло выдохнул со сна. — Сдурел? Жизнь не мила стала? А если я зашиб?

Рука и впрямь зачесалась зашибить, чтоб неповадно было.

— Я проснулся... Мстиши в горнице нет. И кинжала отцовского нет, — торопливо пробормотал Лютобор, взвившись на ноги.

Рваными движениями он оправил рубаху, сползшую с одного плеча, слишком широкую для худющего мальчишки, и тревожно уставился на Вечеслава.

У того сон как рукой сняло.

— Может, по нужде отошла... — сказал он тихо и возблагодарил темноту, потому что не пристало десятнику краснеть как молодая девка! — А ты сразу весь терем на ноги поднял.

— Она три дня ходила к клети, где Станимира держат, — пробормотал Лютобор себе под нос, и у Вечеслава вновь зачесался кулак. —

— Так что же ты молчал?! — взъярился он, но после махнул рукой и велел. — Подай рубаху да сапоги. Да помоги встать.

Четыре дня назад терем наместника покинули конунг Харальд и княжич, и всё это время Вечеслав валялся на лавке да спал. Мстислава — он был уверен, что это она — подмешивала сон-траву в отвары, которыми его поили, потому-то его постоянно клонило в сон.

Он мало что слышал о том, что происходило за пределами горницы. Накануне как раз пришёл воевода Стемид и рассказал, что Станимир пока молчит. А они особо его не мучат, берегут для князя Ярослава. И даже то, что Сквор признал его, сотнику язык не развязало.

Но было ещё кое-что. То, в чём наместник признался нехотя.

— Мне весь порог оббили бояре, посадники да старейшины, — сказал Стемид и с досадой дёрнул себя за бороду. — Нехорошо будет, коли Станимир помрёт. Так что пущай живёт.

Всё это пронеслось в голове Вечеслава, пока Лютобор подсоблял ему с рубахой. С трудом он просунул в рукава ладони, стараясь не кряхтеть как старик. Затем кое-как поднялся с лавки и подвязал штаны — срам сказать — гашником. Воинский пояс унесли, когда привели его в терем после поединка, и как-то он о нём не вспоминал до этой поры.

Пошатываясь, Вячко сделал несколько шагов, кляня себя за слабость. Он надел ещё безрукавку и велел громко сопевшему Лютобору.

— Ты в горницу ступай, вдруг воротилась уже Мстислава. Я один схожу поглядеть.

Мальчишка вскинулся было возразить, но Вечеслав смотрел непреклонно и строго, и тот сокрушённо кивнул и поплёлся вглубь терема. Ладожский же десятник кое-как спустился по всходу, ведя ладонью по тёплому срубу и запинаясь на каждом шаге. Он не взял меч — не знал даже, где он, да и толка от оружия было мало. Удержать его в одной руке, а в другой — Мстиславу — Вячко всё равно не сдюжит.

Она сделалась так тиха в последние дни... Даже он умудрился приметить, хотя спал почти всё время и едва перемолвился с ней парой слов. Сперва он пестовал свою горькую обиду — на княжича Крутояра да наместника Стемида, которые не дозволили воротиться на Ладогу. Но накануне, поймав особенно тоскливый взгляд Мстиславы, порешил утром во что бы то ни стало с ней заговорить.

И не успел.

В чужом тереме под сапогами Вечеслава едва слышно скрипели доски. Он шёл и прислушивался: стояла сонная тишина, не доносилось ни голосов, ни звуков, но волосы на загривке отчего-то встали дыбом.

В лицо ударил морозный дух, стоило распахнуть дверь в сени и дальше, на подворье. Рассеянно Вячко пожалел, что не прихватил плащ. Одной безрукавки, пожалуй, не хватит. Он повертел головой, рассуждая, с какой стороны могли держать Станимира... Коли ещё дозорные не подняли шум да не прогнали Мстислава, стало быть, заперли сотника где-то подальше.

Выпавший ночью снег приятно поскрипывал под ногами. Вечеслав шёл, прихрамывая, и крепко прижимал к бокам руки, стараясь напрасно их не тревожить. Терем остался позади, когда он наткнулся на слегка припорошенные следы. Небольшие, в самый раз под девичью ножку. Он двинулся по ним, словно пёс на охоте, и вскоре вышел к хозяйственным постройкам: овин, конюшня, птичник.

И клеть для сотника Станимира.

Услышав голос Мстиславы, он прирос к земле там, где стоял. Как раз перед поворотом. Если бы не знал, никогда бы не догадался, что говорила она. Такой истой ненависти, презрения и злости он прежде от неё не слыхал.

Осторожно выглянув, он убедился, что Мстислава стояла перед закрытой дверью в клеть. Крови на снегу не было, и она судорожно сжимала в левой руке нож. С чистым лезвием, что изредка блестело в серебристом свете луны.

Следовало выйти из укрытия, окликнуть Мстиславу да увести подальше от клети, хорошенько отругав.

Но злая сила заставила Вечеслава остаться. Несмотря на стыд, который жаром коснулся щёк. Он и впрямь подслушивал чужой, не для его ушей разговор!

—... умрёшь, Станимир, и тебе не насыпят курган, и пепел пустят по ветру, и у тебя никогда не родится сын, твой род засохнет, прервётся, и твоя гниль умрёт вместе с тобой...

От слов Мстиславы повеяло таким холодом, что даже самая студёная зимняя ночь показалась бы ребяческой забавой. Некстати Вечеслав припомнил, что слышал про её с Лютобором мать: говорили, она была ведуньей, и воевода Ратмир привёл её в терем чуть ли не из глухого леса.

Но они хорошо жили. И в Новый град она пришла по любви и родила воеводе детей.

Нынче же, вслушиваясь в твёрдый, неузнаваемый голос Мстиславы, Вячко почему-то вспомнил о её матери-ведунье...

—... я принесла отцовский кинжал, — сказала она, — хотела тебя убить за то, что ты со мной сотворил...

Тотчас ладони сами сжались в кулаки, и Вечеслав заскрипел зубами.

—... но лучше погляжу, как ты сгниёшь в порубе, — с отвращением выплюнула Мстислава. — Ты да наместник Велемир, когда его изловят.

Он не слышал, что сказал Станимир, но она вдруг захлебнулась, зашлась горьким смехом.