Не отпускай меня... (СИ) - Шолохова Елена - Страница 9

— Ненавижу тебя!

Мы обе в растрепанных чувствах разбрелись по своим комнатам и больше до конца вечера не сказали друг другу ни слова. Да и вообще на глаза не показывались.

У меня в комнате стояло высокое трюмо. Я встала перед ним, глядя на себя в зеркало. Выглядела я и правда ужасно. С синяком на пол-лица, косматая, в растянутой линялой футболке. Я же думала, что дома буду сидеть, не предполагала, что придется куда-то бежать. Впрочем, зачем я оправдываюсь? Я и в самом деле не красавица.

13

Продержалась Аська недолго. Все-таки натура взяла свое. Хотя поначалу она демонстративно изображала из себя скромницу. Где-то на антресолях раскопала мамино старое платье, длинное и балахонистое, и ходила в нем. И все время смотрела на меня так, будто вопрошала: ну что? Довольна?

Однако спустя неделю я снова застукала ее с этим подонком.

На этот раз они прятались в сарае Ивана Федоровича, где он хранит садовый инвентарь и всякие инструменты. Папа попросил у него компрессор и отправили за ним меня.

Я их не сразу заметила. В сарае, даже с включенной лампочкой, было довольно темно. Хотя это, наверное, мне так казалось после солнечного света. Я стала шарить по полкам, по верстаку. Потом услышала за спиной шорох, обернулась и увидела, как Аська, оправляя сарафан, выбежала из сарая.

А этот остался. Шагнул из темноты, прожигая ненавидящим взглядом.

Я, если честно, внутри дрогнула и хотела тотчас уйти. Черт с этим компрессором, скажу, что не нашла. Но когда я бросилась к выходу, он метнулся ко мне наперерез.

Выскочить я не успела. Он меня поймал. Его руки, точно стальное кольцо, обвили талию и с силой дернули на себя.

Взвизгнув, я внезапно оказалась прижата спиной к шершавой деревянной стене сарая. Прижата его телом, полуголым и пышущим молодым жаром. Ноздри забивал его запах. Запах мужчины. Горьковато-терпкий и будоражащий. Я отвернула голову и старалась дышать поверхностно, через раз.

Грудь его тяжело и часто вздымалась. Как и моя.

— Отпусти сейчас же! — облизнув вмиг пересохшие губы, потребовала я. Но он и не подумал. Не ослабил свою хватку ничуть, не отстранился. Наоборот, еще плотнее вжался в меня. Прессом, пахом, бедрами.

Это было неприлично, удушающе стыдно. От этого вмиг ослабели колени и кровь ударила в лицо, опалила скулы, застучала в висках.

Я попыталась оттолкнуть его. Уперлась одной ладонью в его грудь, другой — в каменные бицепсы. Но не сдвинула его ни на миллиметр. Он нависал как скала и давил собой. И все мои трепыхания не приносили ни малейшего результата.

— Ты следишь за нами? — выдохнул он мне в губы. — Шпионишь? Нет своей личной жизни, так портишь ее другим?

— Убери от меня свои грязные лапы, сволочь! — пыхтела я, пытаясь вырваться.

— Грязные лапы? А ведь тебе это нравится, — самодовольно ухмыльнулся подонок. — Вон как завелась.

— Ты мне омерзителен!

— Ну да, оно и видно. Тебя хоть раз хоть один мужик трогал? Нет? Так я и думал. Потому ты и бесишься. И нос свой везде суешь. А ночами, поди, мечтаешь, чтобы тебя наконец отодрали…

— Заткнись! Мерзость какая! Фу! Только такие приматы, как ты, думают, что все сводится к… этому делу. И не хватает ума понять, что не всем это надо!

— Ну да, тебе-то точно не надо. Именно поэтому ты себе сиськи из тряпок делаешь, — глумился он.

— Отпусти меня сейчас же или закричу!

— Кричи сколько влезет. Но если ты навредишь Асе, я с тобой разберусь очень жестко. И не посмотрю, что ты девка.

— Это ты вредишь Асе! А я ее защищаю от таких ублюдков, как ты.

— Я тебя предупредил. Попробуй только пойти сейчас пожаловаться на нее вашему папаше. Горько потом пожалеешь.

Он наклонился ко мне близко-близко и прошептал в самое ухо, задевая его губами так, что всю шею подернуло мурашками:

— Я тебе обещаю.

Наконец он отстранился и убрал руки. Я опрометью выскочила из сарая и побежала домой. Хотелось немедленно смыть с себя его наглые прикосновения, его запах, которым я пропитана насквозь.

Глотая слезы, я терла себя губкой как ненормальная, стоя под горячим душем. И все равно, казалось, его следы так и горели на коже.

Вечером ко мне забурилась Ася, вся из себя несчастная и смиренная.

— Расскажешь отцу?

— Расскажу.

— Ну не надо. Пожалуйста! У нас ничего не было. Мы только разговаривали. Ну и поцеловались разок. И всё. Это же не преступление.

Я молчала.

— Если расскажешь, я сбегу из дома. И вы меня никогда не найдете.

Я опять ни слова в ответ.

— Ну, Зоя, ну пожалуйста, не говори отцу. Я же ничего такого не сделала…

Я ее даже не слушала. И слезы ее, и мольбы на меня больше не действовали.

Нет, про то, как их застукала в кустах, я рассказывать не собираюсь. И даже про сарай не скажу. Не из-за ее рыданий и, уж точно, не из-за угроз этого подонка, а просто папу пожалела. Для него такая новость будет ударом. Я решила, что скажу мягко, обтекаемо, без конкретики.

Пусть поговорит с Аськой и заодно с Иваном Федоровичем, чтобы тот приструнил своих бойцов. Потому что сама я уже устала ее опекать. И не хочу больше. Очень сильно не хочу. В памяти тотчас всплыли слова: "Ты шпионишь за нами?". Почему-то от них мне становилось нехорошо, даже как будто стыдно, так что опять горело лицо, хотя я не шпионила, а вообще случайно их застала.

— Ну, Зоя...

14

С того дня, как подонок зажал меня в сарае, прошло несколько дней, а я все не могла успокоиться. Почти не выходила из дома. Окна свои не только не открывала, но даже не раздвигала шторы — лишь бы не видеть и не слышать этого мерзавца и его дружков. Иногда мне даже снилась та сцена в сарае, причем так отчетливо, что я снова как вживую ощущала его горячую кожу, стальные мускулы, этот проклятый запах и даже его руку на своей груди. И просыпалась с колотящимся сердцем.

Ненавижу его! Мерзавец, подонок, неотёсанный чурбан!

Скорее бы конец августа — я уеду и всё забуду.

Но до моего отъезда оставалось больше месяца...

Аську подводить под монастырь я не стала. Папе сказала только то, что некоторые солдаты Ивана Федоровича ведут себя с ней слишком фривольно, не называя имен. Сосед в тот же день выстроил их в ряд и страшно наорал, сама слышала.

Этот, конечно, принял всё на свой счет. Понял, в чей огород камушек. А вот пусть теперь попридержит свое достоинство в узде. Потом, правда, смотрел на меня так, будто пытался взглядом сжечь. Но хотя бы ничего не сказал, и на том спасибо. Хотя, скорее всего, промолчал, потому что я в тот момент была не одна.

Ко мне как раз приходил Егор Плетнев, звал на день рождения. Я в дом его заводить не стала, разговаривала с ним во дворе. Точнее — отказывалась, а он уговаривал. А этот проходил как раз мимо со строительной тележкой и посмотрел так, что не только мне, но даже Плетневу стало не по себе.

Егор сразу перестал меня уламывать и ушел. Я тоже поспешила в дом от греха подальше. Мне и одного его убийственного взгляда хватило, чтобы занервничать.

В один из дней мы с Алисой гуляли по городу. С утра съездили на Киевский рынок, купили там по просьбе папы свежих груздей. Ему вдруг захотелось на ужин жареной с грибами картошки. Заодно зашли в Стекляшку, объелись мороженным. И на автобусе вернулись обратно.

Папа не мог нас отвезти — он был в тот день в суде. Ждали мы его только к вечеру. Если не к ночи. После суда папа частенько задерживался допоздна и приезжал навеселе.

Мы с Алисой сидели на террасе, ели малину из чашки и играли в песни.

— Шесть семь в мою пользу! — радостно провозгласила счет Алиса. — Теперь твоя очередь загадывать слово.

Я обвела взглядом залитый солнцем двор, террасу, в общем, всё, что попало в поле зрения. Посмотрела на сестру, которая в ожидании крутила пуговку на блузке.

— Пуговица, — загадала я.

Алиса тотчас озадаченно наморщила лоб.