Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ) - Лаврентьева Оксана - Страница 13

Но когда мы подъехали к Зимнему дворцу, и я подняла глаза на его бесконечные фасады, то все мои тревоги отошли на второй план. Меня тут же охватил благоговейный трепет.

Вестибюль Эрмитажа поражал царящей здесь атмосферой. Но вместо привычной мне тишины залов я отчетливо слышала цокот копыт с улицы и окрики возничих. А нескончаемые голоса посетителей напоминали мне гул пчелиного роя. Также слух резал скрип паркета, звонкий стук каблуков и даже шелест платьев.

В воздухе витал запах воска и благородные ароматы духов.

Как и в мое время здесь повсюду сновали пестрые толпы посетителей — дамы в кринолинах, чиновники в мундирах, группы студентов… Такой Эрмитаж напоминал мне больше светский салон, где искусство было лишь фоном для жизни.

— Потолки… — невольно вырвалось у меня, когда мы поднялись по Иорданской лестнице.

Отсутствие привычной подсветки делало Эрмитаж каким-то другим. Не спасал даже мерцающий свет люстр. Впрочем, это придавало залам особую таинственность.

— Что с потолками, Настасья? — Граф склонил ко мне голову.

— Они так высоки… — смутилась я, не в силах объяснить, что привыкла видеть их идеально освещенными, а не тонущими в полумраке.

Мы медленно двигались по анфиладам. Я искала глазами знакомые шедевры, но многого не находила.

— А где же «Мадонна Литта»? — наконец не удержалась я.

— Леонардо? — Туршинский поднял бровь. — Она приобретена недавно и пока не выставлена для публики. Её можно увидеть разве что по особому разрешению.

Я прикусила язык.

Все верно, многие жемчужины Эрмитажа моего времени просто ещё не появились на этих стенах!

Не было и намёка на импрессионистов, Сезанна или Пикассо. Зато в лоджиях Рафаэля царила та же благодать, а рыцари в Рыцарском зале сверкали доспехами как и в мое время.

— Взгляните на сей шедевр, — Туршинский остановился перед «Возвращением блудного сына» Рембрандта. — И как вам, нравится?

Картина висела не за стеклом, до неё можно было даже дотронуться. Поэтому я видела каждый мазок, каждую трещинку лака…

Я молча кивнула.

— Да, ваше сиятельство. Я так мечтала сюда попасть! И я очень благодарна, что…

— О, перестаньте, Настасья, — одновременно мягким и твёрдым голосом прервал меня граф. — Смею заметить, вы выглядите здесь весьма органично.

Я окинула взглядом зал, полный нарядной публики, и вдруг почувствовала себя на удивление легко и свободно. Во мне словно что-то изменилось. Прежняя робость отступила, уступив место дерзкому, почти детскому желанию поразить его, заставить взглянуть на себя иначе.

В этот момент мы с графом остановились у «Данаи» Рембрандта, и я невольно вспомнила все, что когда-то о ней знала…

Исследователей долго смущала одна деталь: на руке Данаи красовалось кольцо на безымянном пальце, хотя согласно мифу, царь заточил её в башню еще юной девственницей.

Загадка разрешилась лишь с появлением рентгенографии. Тогда-то и выяснилось, что картина была изменена, и изначально моделью служила первая жена художника. Однако после её смерти, когда у Рембрандта появилась другая женщина, он изменил лицо Данаи, придав ей сходство с новой возлюбленной.

Таким образом, под слоем краски скрывалась настоящее художественное предательство. Именно поэтому в XX веке «Данаю» Рембрандта называли символом мужского непостоянства…

Я посмотрела на картину как в первый раз, и меня аж покоробило от возмущения.

— Простите, ваше сиятельство… — начала я, чувствуя, как горят щёки. — Но я не могу молчать! Картина-то вроде бы про древнюю легенду, а на деле — про мужскую неверность!

Граф удивлённо поднял бровь.

— Да неужели?

— Вон, приглядитесь, да у неё кольцо на безымянном пальце! — горячилась я. — Какая же это девица в заточении, коль у неё обручальное кольцо? Вот сердцем чую, что через века ученые мужи догадаются, что Рембрандт сперва свою супругу тут написал. А после того как она умерла — взял да и переписал её на новую пассию, как будто первой жены у него никогда и не было! Просто взял и замазал одну женщину другой! Извините меня, господин граф, но в этой картине я вижу одно лишь предательство. Вы только посмотрите на её несчастный вид!

Я всплеснула руками, с ужасом понимая, что наговорила ему лишнего. Но я хотя бы произвела на него впечатление. Правда, совсем не такое, как мне хотелось бы…

— Настасья… — наконец произнес тихо Туршинский. — Откуда у вас такие мысли?! Это… неожиданно глубоко. И возможно, вы в чем-то правы.

В его взгляде читалось не просто любопытство, там был искренний, горячий интерес. Ко мне…

Отчего мне стало предельно ясно, что эти отношения ни к чему хорошему не приведут. Эта игра для меня будет слишком опасной!

Неожиданно из-за колонны показалась пара, от вида которой у меня всё внутри похолодело. Под руку с иссохшим старичком, больше напоминающим наряженную мумию, шла эффектная барышня лет тридцати. Я поначалу подумала — дочь с отцом, но что-то вспыхнуло в памяти, и мне стало вдруг трудно дышать...

Не успела я по-настоящему испугаться, как Туршинский сухо кивнул этой парочке. И мы собирались уже двинуться дальше, как вдруг раздался сладкий голосок этой эффектной дамы.

— Ах, граф! Какая неожиданная встреча!

Туршинский резко замер, и моя рука непроизвольно сжала его локоть.

Граф вынужден был остановиться.

— Анна Аркадьевна. Степан Игнатьевич… Разрешите представить: Настасья Петровна, смотрительница Мологского приюта и моя протеже. — Его голос звучал ровно, но в каждом слове чувствовалась сталь. — Простите, но мы очень спешим. Настасья Петровна еще не осмотрела Рыцарский зал.

И, не дав им вставить ни слова, Туршинский повел меня прочь.

— Господин граф, кто это? — выдохнула я, тут же поняв, насколько нетактично прозвучал мой вопрос.

Он коротко взглянул на меня и нахмурился.

— Статский советник Степан Игнатьевич Голохвастов со своей супругой, — пробормотал граф сквозь зубы.

И в тот же миг воздух вокруг нас словно бы зазвенел от напряжения. Я вмиг поняла, откуда её знаю.

Богославенск. Полутемная палата, пропитанная карболкой и грехом. И она — высокая барыня под густой вуалью, от которой пахло дорогими духами и отчаянием…

Глава 19

Перед глазами у меня как наяву встала та полутемная комната. И я вновь будто услышала слова повитухи «это мальчик». Причем, она произнесла это так, словно вынесла малышу приговор…

Еще я вспомнила взгляд этой недоматери, когда та смотрела на своего новорожденного сына. В нем не было ни капли любви. Она смотрела на своего ребенка как на обузу!

Васенька Богославский… нежеланный, несчастный ребенок. Других детей ждут, а этот сразу оказался никому не нужным. Ни матери, ни отцу…

Я украдкой посмотрела на Туршинского и тут же напоролась на его испытующий взгляд. И в тот же миг мое сердце ухнуло куда-то вниз, и я перестала дышать.

Неужели он что-то понял?! Вдруг я себя чем-то выдала?! Но эта барыня, как её там… Голохвастова, меня даже не вспомнила! Еще бы, ведь я была для неё пустым местом. Для господ мы все на одно лицо, подумаешь, какая-то там помощница повитухи!

А вот я её хорошенько запомнила. Правда, я не сразу признала в этой шикарной даме ту роженицу, которая заявилась в больницу под покровом ночи с вуалью на лице…

— Настасья Павловна, вы раньше с ними встречались? Или мне это показалось?

— Нет, что вы, господин граф! Какая уж мне светская-то жизнь! Я же целыми днями на службе, а барыни по сиротским приютам не ходят... — горячо заверила я его. И, как мне показалось, я немного перестаралась с эмоциями. Да и лгунья из Анастасии Вяземской была никакая.

К сожалению, мое молодое тело порой реагировало на некоторые вещи именно так. И я ничего не могла с этим поделать.

Моя горячность повисла в воздухе и, казалось, лишь сильнее оттенила ложь. Наверное, поэтому граф не отвел от меня взгляда. Его глаза, обычно холодные и насмешливые, теперь изучали меня с пристальным, почти хищным интересом.