Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ) - Лаврентьева Оксана - Страница 2

Я посмотрела на мальчугана и улыбнулась.

— Глава десять, — читаю я на удивление спокойным голосом…

Как ни странно, страха во мне не было. Я даже не испугалась, когда позже посмотрелась в маленькое зеркало, которое лежало на краю тумбочки.

Оттуда на меня смотрела очень миловидная девушка. Её длинные темные волосы, отливавшие медью, были убраны в скромную прическу. И странное дело — я знала, где находится каждая шпилька, что держала закрученную на затылке косу! Я даже помнила эти шелковистые пряди на ощупь, будто касалась их когда-то в другой жизни!

Неожиданный приступ тошноты заставил меня подскочить на месте, и ноги сами понесли меня прочь из комнаты.

Я едва успела — добежала до уборной и склонилась над медной лоханью. И в ту же секунду меня чуть ли не вывернуло наизнанку. Потом еще и еще…

Несмотря на заметное облегчение, инстинкт самосохранения заставил меня вдоволь напиться воды из чайника, висевшего над лоханью. А потом я вновь склонилась над бадьей… Я это проделала несколько раз, и только после этого в глазах пропала пелена, а в ногах появилась прежняя твердость.

Это как понимать? Не успела я здесь появиться, как чуть не умерла от отравления! К счастью, мое новое молодое тело оказалось крепким. Иначе я точно отдала бы Богу душу.

О том, что со мной случилось, и почему меня вдруг занесло в прошлое, я старалась не думать. Но я подозревала, что это как-то связано с той надписью на вазе, которую меня угораздило прочитать вслух.

Но в спиритизме я была не сильна. Знала о нем лишь то, что в это время в России многие увлекались спиритическими сеансами. И что почти в каждом доме по вечерам вызывали духов умерших.

— Настя, ты куда подевалась? — прервал мои мысли женский голос, который показался мне очень знакомым. И не успела я вытереть насухо лицо, как в уборную ворвалась возбужденная девица с перекошенным от волнения лицом. — Ты совсем ополоумела? Ты что, забыла, что бывает с теми, кто перечит смотрительнице? Вспомни, Катеньку, девушка умерла в страшных муках! Даже не сомневаюсь, что эта змеюка её отравила! Сыпанула мышьяка ей в суп и все!

Меня словно обухом по голове огрели.

Надо же, ведь то же самое случилось и со мной! Похоже, смотрительнице сиротского приюта все же удалось от меня избавиться, то есть от девушки, в чье тело я попала. И если бы не это, то Анастасия Вяземская охладевала бы сейчас в том кресле…

— Да ничего со мной не случилось! Живот немного прихватило.

— Настена, пошли обратно. В больницу скоро должны привезти какую-то барыню на сносях. Рожать она у нас будет.

— А что ей делать в городской больнице?!

— Да разве этих дамочек поймешь? Не иначе как она с нашей змеюкой-смотрительницей задумали черное дело…

Глава 3

В ушах все еще стоял гул, а в висках отдавалось каждое биение сердца. От волнения я почти ничего не соображала. Змеюка-смотрительница, барыня, пожелавшая рожать в больнице для бедных, отравленная Катенька…

Я стояла, машинально перебирая складки своего фартука. Прислушивалась к ощущением и понимала, что даже мое волнение было для меня чуждым. И все потому, что мое новое тело еще жило своей, отдельной от меня жизнью. Но с каждым вздохом эта плоть становилась мне все роднее и роднее. Я не училась ей управлять — я вспоминала.

Мускулы сами знали, как сделать шаг, чтобы не оступиться на мокром полу. Пальцы сами находили нужную складку на простыне, чтобы расправить ее как надо. Спина сама горбилась от привычной усталости, а глаза щурились от тусклого света керосиновой лампы.

Память тела оказалась крепче памяти разума. Оно помнило каждый угол этого сиротского приюта, каждый запах, каждый звук.

Наконец я управилась и поспешила в соседнюю комнату.

— Идем, Дарья, — сказала я подруге, и мой голос прозвучал куда тверже, чем я ожидала.

Тусклые городские фонари едва разгоняли сгущающиеся сумерки. Мои каблуки глухо стучали по грязной брусчатке, воздух был терпок от запаха конского навоза, дыма из труб и сладковатого аромата свежеиспеченного хлеба из ближайшей булочной.

Наконец мы дошли до городской больницы — унылого каменного здания с пропахшими уксусом и лекарскими снадобьями коридорами.

Здесь все было как обычно: в палатах стонали больные, суетились сиделки в простых серых платьях и белых передниках, и чинно расхаживал дежурный фельдшер.

Как ни странно, но подготовка к родам была для меня привычным делом.

В небольшой палате, которую выделили специально для барыни, мы с Дарьей застелили койку чистейшим бельем. Поставили тазы с горячей и холодной водой, разложили стопки пеленок и простынь, пропахших щелоком. На стол я поставила керосиновую лампу, дабы свет был ярче, и приготовила все, что могло потребоваться для родов: ножницы, нитки, льняные бинты.

— Ну, вот, кажись, и все, — выдохнула Дарья, отирая со лба пот. — Ох, Настенька… моего-то старика, купца Ефимова, одного оставить совсем нельзя, припадок может случится… ты справишься тут одна?

— Справлюсь, — киваю я, хотя в этом не уверена. — Иди, не беспокойся.

Оставшись одна, я подошла к окну и прислушалась к тишине... На моих глазах к главному входу подкатил дорогой экипаж, запряженный парой холеных лошадей. Из него вышла барыня с густой вуалью на лице.

Она опираясь на руку пожилой, сурового вида женщины в темном платье — повитухи, надо полагать. А следом за ними, словно из-под земли, вынырнула знакомая тощая фигура нашей смотрительницы Матрены Игнатьевны.

Она что-то живо и подобострастно говорила барыне, та кивала, не замедляя шага. Зрелище было и впрямь странное: особы такого круга не появлялись в наших стенах.

Хм, она привезла с собой повитуху, стало быть, она нуждалась лишь в помещении. Выходит, барыня рожала в тайне от близких. Ох, права Дарья, затевается что-то нехорошее…

Вскоре они уже были в палате.

Барыня держалась надменно, даже когда у неё начались схватки, и её накрыли родовые муки. Повитуха Акулина была совершенно невозмутимой и лишь кивала мне, указывая, что подать. Смотрительница же то и дело сюда наведывалась, и каждый раз шептала мне на ухо:

— Ну что, как барыня? Ни в чем недостатка нет? Смотри у меня, Вяземская, чтобы все было как надо!

Ее беспокойство казалось неестественным, показным. Она явно выслуживалась перед барыней, и мне это совсем не нравилось…

Роды были трудными и долгими. И вот, наконец, после очередного усилия, раздался тот самый, долгожданный детский крик.

— Мальчик, — коротко и бесстрастно объявила Акулина, принимая младенца.

Я выдохнула с облегчением, готовая помочь обмыть дитя. Но повитуха даже не позволила мне к нему прикоснуться! Она тут же приказала мне уйти и до утра здесь не появляться.

Последнее, что я запомнила — это взгляд барыни, брошенный на сына. И то был не взгляд матери. В её глазах я не увидела ни любви, ни тревоги — лишь тягостная усталость и безразличие, граничащее с отвращением. Будто она смотрела не на ребенка, а на обузу, от которой вот-вот будет свободна…

Глава 4

На душе у меня было неспокойно. Сердце ныло, предчувствуя беду. Не могла я забыть тот ледяной, безразличный взгляд барыни. И приказ Акулины — не появляться до утра. Но что они там задумали?!

В конце концов я не выдержала. Сделала вид, что пошла принести воду, а сама, крадучись, зашла в палату.

Там было уже прибрано. Барыня, бледная как полотно, спала, а ребенок… его нигде не было! Я бросилась к кровати, на которой спала роженица, затем поискала глазами люльку… ничего! Ни детских вещей, ни пеленок… такое ощущение, что мальчонки здесь и вовсе никогда не было.

В панике я кинулась шарить по всем углам, будто искала не младенца, а котенка. Даже под стол заглянула! Но от ужаса я будто сошла с ума, не могла трезво мыслить.

И тут меня полоснула страшная догадка… В памяти сразу же всплыл подобный случай, который произошел не так давно в соседнем уездном городишке.