Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ) - Лаврентьева Оксана - Страница 36

И тут до меня только дошло.

Он посчитал Карпова моим мужем! Этого низкорослого, угодливого человека, который ради похвалы своего господина готов был пойти на всё!

Ужас моего положения смешался с горькой иронией. Ведь даже Егор, с его ясной душой, не мог даже допустить мысли о том, что я окажусь женой самого графа Туршинского! Настолько мы с этим холодным, властным аристократом были несовместимы в его глазах. Так что эта пропасть между нами, которую я ощущала каждой клеточкой своего тела, была столь очевидна и для других.

Я опустила глаза, чтобы Егор не заметил моего замешательства.

Солгать ему было бы подло, но у меня не оставалось другого выхода…

— Ты прав Егор. Прости, что обманывала, — прошептала я, с трудом выговаривая слова. — Но не спрашивай меня об этом…

Мой спаситель глубоко вздохнул.

— Ну, ладно. Не томите себя. Вижу, дело это темное, и знать мне его не надобно. Только смотрите, будьте осторожней. Шутки с ним плохи. А коли что — вы сразу ко мне бегите. Я вас хоть за печкой спрячу.

В ясных глазах Егора промелькнула смешинка, и в этих простых, бесхитростных словах было столько благородства! Отчего мне сразу же стало легче…

Слова Егора стали для меня бальзамом на израненную душу. И все же остаток дня я провела в тревоге, прислушиваясь к каждому шороху за дверью чертежной. А вечером, когда в своем рабочем бараке я вышла в общую кухню, чтобы раздобыть себе кипятку для чая, меня ждало новое потрясение…

Там делились своими впечатлениями работницы завода. Их разговор, полный обрывочных фраз, заставил меня замереть у порога.

«…Граф-то, слышала? Всё на фарфор кинул!» — неслось из одного угла. «…Из-за границы образцы выписывал, сам с обжигальщиками до ночи толковал…» — подхватывала другая. «А я слышала, как он мастерам говорил: «Неужели мы не сумеем сделать также, как немцы? Ох, и запала же ему в башку эта затея!»

Сердце мое забилось чаще.

Так вот куда ветер дует! Туршинский, с его гордостью и жаждой превзойти всех и вся, загорелся идеей создать свой фарфор! Да такой, который бы ни в чем не уступал не только фарфору, сделанному на нашем императорском заводе, но и саксонскому!

Я прислушалась внимательнее, ловя каждое слово. Оказалось, граф не просто отдал приказ — он лично беседовал с мастерами новых цехов, расспрашивая их мнение о заграничных диковинках. И более того, он напрямую спрашивал о мейсенских статуэтках, тех самых изысканных «дрезденовских кружевницах», что покорили своим изяществом и красотой весь Петербург.

Кружевной фарфор… Тайну его изготовления немецкие мастера хранили в строжайшем секрете…

И тут во мне что-то всколыхнулось — желание, острое и внезапное. Я-то знала их секрет! Не весь, конечно, потому что о самой формуле фарфоровой массы я могла лишь догадываться. Но из своей прежней жизни я помнила основные приемы изготовления этих волшебных кружев. И мне так хотелось помочь Арсению с этой, в общем-то, безумной идеей, что я вмиг забыла о своем страхе.

Но как я, прячущаяся от его взора, сумею поделиться с ним этим знанием? Не могу же я подойти и сказать: «Арсений Владимирович, я, ваша законная супруга, случайно осведомлена о технологии саксонских мануфактур…»

Визуал к 45 главе

Те самые "дрезденовские кружевницы"

Глава 46

Всю ночь я проворочалась, словно на иголках.

Мысль о фарфоровых кружевах не давала мне покоя, жгла изнутри. Я мысленно перебирала всех, кому могла бы доверить эту тайну, и все дороги вели к одному человеку — Свиягину.

Идея обратиться к самому Туршинскому казалась мне верхом безумия. А Свиягин, при всех его недостатках, был человеком дела. К тому же, он мог бы преподнести эту идею как свою собственную, и Арсений наверняка к нему прислушался бы.

Но как объяснить Свиягину, откуда у простой рисовальщицы такие глубокие познания? В России о секретах Мейсенских мануфактур знали лишь понаслышке, а немецкие мастера свято хранили свою тайну…

К утру я все же решила, что прежде чем что-либо предпринимать, нужно посоветоваться с Егором. Его ясный ум и доброе сердце были для меня единственной опорой. И я надеялась, что он, как всегда, найдет для меня верные слова и плохого не посоветует.

Однако, едва я зашла в гутный цех и попыталась завести с ним разговор, как почувствовала что-то неладное.

Егор отвечал односложно, избегал моего взгляда и делал вид, что всецело поглощен работой. А та холодность, что сквозила в его скупых словах, била меня больнее любой грубости.

— Егор Семеныч, — окликнула я его, не понимая, что происходит, — мне нужно с вами посоветоваться. Дело важное.

Он не обернулся, продолжая возиться с заслонкой.

— Настасья Павловна, извините, но у меня и своих дел по горло. Зря вы сюда зашли…

— Как так? — не поняла я.

Он наконец повернулся ко мне, и лицо его было хмурым.

— Да так! Я вот подумала-подумал… вы же замужняя… Негоже вам так поступать.

Я обомлела, не веря собственным ушам.

Обида и горькая несправедливость подкатили к горлу, что я едва сдержалась.

— Егор Семеныч, — проговорила я, и голос мой задрожал от возмущения, — в чем же я неправильно поступаю?!

— Понимаете, Настасья Павловна, вы барышня чересчур свободная… я за вас очень волнуюсь. К тому же вы образованная, а знания в женских умах зачастую до добра не доводят. Взять хотя бы тех же бесстужевок, что хотят быть наравне с мужчинами… Но вы то не такая, вы славная, поэтому душа у меня за вас болит почему-то… Работаете на заводе в рисовальне… не место это для барышни, не место… Вон и Свиягин клинья к вам подбивает. А что потом с вами будет? Вот такой как он пригреет и все… так и пойдете по рукам… А вам бы в семью, к деткам своим…

В его словах была какая-то удушающая, чисто мужская логика.

Мне сразу же вспомнилась его фраза при нашей первой встрече: «Он обязательно вас как-нибудь выделит, и не беда, что вы женского полу…»

— Ты же знаешь, Егор, — вырвалось у меня, и я нарочно перешла на «ты», чтобы стереть эту внезапно возникшую между нами официальность, — я бы и рада в семью, да не вышло у меня с мужем… Или ты прикажешь мне терпеть, как другие терпят?! Молчать, покоряться и считать, что место мое лишь у печки да у колыбели? Ты же сам говорил, что у меня дар! И до коли я должна была терпеть от мужа это непотребство?..

Во мне всколыхнулось жгучее чувство несправедливости, знакомое каждой женщине в этом мире.

Тут же вспомнилась трагическая участь Натальи Александровны, что носила когда-то славную фамилию Пушкиных. Она вышла замуж по любви, но этот союз обернулся для неё каторгой.

Муж её, в припадках ярости, не гнушался бить её лицом о стены, попирая ногами ту самую красоту, что когда-то его пленила. Поговаривали, что однажды от верной смерти её спас лишь случай. Точнее, плотный корсет, который принял на себя сокрушительную тяжесть мужского сапога.

И чем всё это для неё закончилось? Бегством. Позорным, отчаянным побегом за границу, откуда она отважилась начать хлопоты о разводе — дело в наше время почти немыслимое, сродни подвигу.

А другая история, не менее вопиющая. Об еще одной несчастной — супруге Айвазовского, живописца, который воспевал красоту морской стихии, чьими полотнами восхищался весь свет. И что же? Рука, что держала кисть, оказывается, поднималась ещё и на беззащитную жену. Из-за ревности он истязал её как только мог, и лишь свидетельства детей и соседей положили конец этому кошмару.

В конце концов супруге Айвазовского был дарован… вовсе не развод, а лишь право жить отдельно от мужа. А также высочайшее повеление, запрещавшее знаменитому тирану приближаться к своей жертве.