Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ) - Лаврентьева Оксана - Страница 39

Она так и вцепилась в меня:

— Насть! Заходи скорей, отогрейся!

Она буквально втащила меня в горницу, сняла с головы мокрый капор… словно и не было между нами никаких обид и недопонимания.

— Да что с тобой-то? — удивилась я. — Словно медку хлебнула!

— А как же не радоваться?! — зашептала она, усаживая меня за стол. — Всё хорошо складывается, был он у нас в приюте! Муж твой, граф Туршинский. Чуть ли не крушил всё, да кверху дном переворачивал!

И тут её будто прорвало: Дарья с радостью начала рассказывать мне о том, как граф примчался в приют, как потребовал все канцелярские книги, как допрашивал работниц. А главное — Матрену Игнатьевну он на глазах у всех с позором прогнал! Машку, подпевалу её — следом.

— А дальше что?!

— Дык он мне об этом не докладывался, подружка. Не лучше ль тебе об этом у муженька своего спросить, или вы так и серчаете друг на дружку?.. Слышала я, когда они в канцелярии шумели. Он спрашивал, кричал даже: «Где повитуха Акулина? Где она?»

У меня от этих слов аж дух перехватило.

Значит, он мне поверил. Не отмахнулся. И не только поверил, но и принялся за дело, по-своему жестко, но зато с толком.

У меня будто тяжкий камень с души свалился. Значит, не зря я всё это затеяла. Не зря…

Голос Даши долетал до меня будто издалека, отчего всё внутри переворачивалось и замирало в безумном, сладостном предчувствии. Но одно только её слово вмиг спустило меня с небес на землю.

Письмо? От Арсения? Для меня?! Неужто этот каменный, упрямый человек, что душу открыл лишь одной Катеньке, решил загладить свою вину?

У меня аж руки задрожали, когда Даша сунула мне в руку плотный, запечатанный сургучом конверт.

— Ему сразу донесли, с кем ты здесь водилась… меня сразу же в кабинет вызвали, — зашептала она, округлив и без того большие глаза. — Я, дура, обмерла вся, думала — сейчас гнев свой на мне изведет. Ан нет! Граф предложил мне, представляешь, смотрительницей новой стать! А я язык проглотила, сразу же согласилась… не привыкла я супротив господ идти. Только страшно мне, Насть, а вдруг не потяну?

— Потянешь, Даш, — машинально успокоила я её, сжимая в руке драгоценную бумагу. — Ты баба с головой, хваткая. Я ж справилась, и ты справишься.

— Он тогда же и сказал, что письмецо тебе напишет, чтоб ты к нему ворочалась… Прямо так и молвил: «Недопонимание у меня с супругой вышло. Желаю, чтобы она вернулась». — Даша уставилась на меня во все свои необъятные глазища. — Так ты, значит, от него сбегла? Совсем ополоумела, подруженька?

Я не стала отвечать.

Уже на ходу, торопясь в Дашкину комнатушку, я нетерпеливо ломала твердый сургуч. Сердце при этом колотилось так, что в ушах стучало…

Вот он, его почерк, твердый и отрывистый, без лишних завитушек.

«Настасья.

Обстоятельства выяснены. Матрёна Игнатьевна удалена. Впредь приютскими делами будет распоряжаться Дарья Пантелеевна.

Требую Вашего возвращения. Моему сыну и Катерине необходима мать. Вам надлежит занять подобающее Вашему нынешнему положению место. Вы носите Мою фамилию, и поведение Ваше должно быть безупречно. Скитания и неизвестные занятия — неприемлемы.

Жду.

А. Туршинский.»

И ни слова о чувствах. Ни намёка на просьбу. Жесткое требование, обставленное доводами о долге и приличиях. Словно деловая записка какая-то!

Неудивительно, что эти сухие, властные слова кроме неописуемого возмущения у меня ничего не вызывали. Хотелось разорвать письмо в клочья и забыть о нем раз и навсегда…

Понятно же, что Арсений никогда не позволит мне заниматься моим любимым делом. Для него это будет просто немыслимо: графиня Туршинская и вдруг работает на заводе! Он расценит это как неслыханное унижение неприемлемое для аристократической семьи и его положению.

В то же время мне так хотелось прижать к себе Васеньку… Я мечтала стать матерью несчастному малышу, коли от него отказалась его собственная мамаша. Да и Катенька росла не обласканная материнской любовью.

Глава 49

Дашка не отпустила меня в дорогу на ночь глядя, уложила спать в своей душной комнатушке, пахнущей лампадным маслом.

Жесткая кровать скрипела подо мной, а в голове стучало одно и то же: «Жду. А. Туршинский». У меня даже стоял в ушах его голос — властный и холодный. Ещё мне вспоминался Васенька, такой крошечный и беззащитный, и Катенька с её серьезными, недетскими глазами. Отчего моя душа разрывалась сейчас пополам.

Но, даже несмотря на эту тоску по детям, Арсений не получит от меня покорности. Он ждет сломленную, готовую к повиновению женщину. Ту, что займет в его мире «подобающее место». А мне… мне не нужна роль безвольной графини Туршинской.

Но подчиняться ему или нет — это мой выбор. И я его уже сделала. Ведь только в гуще жизни, среди эскизов и заводского шума я дышала полной грудью.

Так что село Озерный Стан, где жила кормилица Васеньки, я искать не стала. А зачем? В письме Арсений ясно дал мне понять, что нашел сына, и что теперь от меня требовалось…

По возвращению в Мологу я окунулась с головой в работу. Чертежи, расчеты, образы будущих статуэток… это стало моим ответом на его «требую». Правда, после того случая в лазарете, когда граф едва меня не поймал, осторожность пришлось удесятерить.

Теперь Арсений часто наведывался на завод. Его высокая, широкоплечая фигура постоянно мелькала у заводской конторы, а его взгляд, казалось, выискивал что-то, или кого-то…

Связывал ли Арсений меня с заводом или просто наобум искал мой след? Этого я не знала. Но особенно меня страшил гутный цех, потому что Туршинский мог связать меня с Егором. Поэтому мне приходилось обходить этот цех стороной, тем более что сейчас я уже никому не доверяла.

Когда Егор наконец-то поправился, с меня будто свалилось тяжелое бремя. К счастью, его рубцы затянулись, и лишь легкая хромота, дающая его походке мужественную солидность, напоминала о случившемся. Но наша дружба дала трещину.

Его сбивчивые, пылкие слова в лазарете висели между нами незримой стеной. Отчего я избегала с ним лишних встреч, боясь, что Егор мог превратно истолковать мою заботу и сострадание.

И он, конечно, это почувствовал. Отчего однажды, подкараулив меня во дворе завода, попытался передо мной оправдаться.

— Настасья Павловна, позвольте слово сказать… Простите меня, окаянного. Заболтался я с дуру, на больничной-то койке… Голова тогда не своя была. Не подумайте ничего такого… — Он мучительно искал слова, и в его честных глазах читался такой искренний ужас от возможности меня потерять, что мне становилось не по себе. — Я не имел в виду ничего, окромя глубочайшего уважения и признательности, — выдохнул он наконец. — Обидеть вас для меня последнее дело. Да будь я неладен, коли еще раз такое ляпну!

Я смотрела на этого крупного, сильного мужчину, съежившегося от стыда, и не могла не улыбнуться…

— Ладно, Егор, — сказала я мягко. — Забудем. И не терзайтесь так больше.

Не успела я закончить, как его лицо просияло, будто из-за туч выглянуло солнце.

— Спасибо, Настасья Павловна! — Он чуть не подпрыгнул от облегчения. — Тогда, может, по старому обещанию? Антона, нашего механика, вам в самый раз пора узнать. Он рукастый и голову имеет светлую. Он как только про ваши затеи услышал — враз загорелся!..

Молодой механик отличался сдержанностью, но в его спокойствии чувствовалась какая-то скрытая энергия. В нём не было порывистости Егора. Он даже двигался будто отлаженный инструмент, четко и не спеша. Казалось, идеи не бурлят в нём, а выстраиваются в четкие, безупречные схемы.

Как мне показалось, Антон ни на секунду не засомневался в своих силах. Наверное, поэтому он молча взял мой эскиз и долго его изучал, водя пальцем по линиям.

— Слишком хрупкие… — бормотал он себе под нос. — Форма должна держать сама себя до обжига. Каркас? Нет, исказит фактуру… — Он вдруг резко поднял на меня взгляд. — Я сделаю состав не хуже, чем у пруссаков…