Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ) - Лаврентьева Оксана - Страница 44

В то же время я понимала, что ей нужна была веская причина для того, чтобы просыпаться по утрам. А сейчас она целый день только жаловалась и проклинала свою судьбу.

Вскоре до меня дошло, что таким смыслом жизни для неё может стать Васенька…

Поначалу я боялась до дрожи. Подносить моего сына, этот хрупкий комочек счастья, к человеку, в чьих глазах еще недавно бушевала одна только злоба? Это же безумие!

Но однажды, когда графиня была особенно тихой и уставшей после травяного чая, я просто села с Василием на руках в кресле напротив неё. Малыш тем временем улыбался и размахивал пухлыми кулачками…

Неожиданно её тусклый взгляд сфокусировался на ребенке. Причем, в её глазах не вспыхнуло ни безумия, ни раздражения. Там появилось… чистое изумление и интерес.

Поэтому я начала приносить к ней Васеньку чаще. Ненадолго, но вскоре её руки, прежде беспомощно лежавшие на одеяле или ломавшие что-то в припадке, стали тянуться к нему. Сначала дрожа, неуверенно. А потом с робкой нежностью.

Она трогала его крохотную ладошку, поправляла уголок пеленки. А когда он впервые ухватился за ее палец и беззубо улыбнулся, в её глазах застыли слезы. Не от боли, а от чего-то давно забытого…

Она, кажется, и правда видела в нем маленького Арсения. Графиня говорила об этом запутанно, вспоминая сына в том же возрасте. А может, она любила Васеньку как своего внука, как новую и прекрасную часть своей угасающей жизни…

В конце концов графиня оттаяла. Со мной она стала разговаривать намного больше, и тон её потерял прежнюю ядовитую колкость. В нём появилась какая-то усталая покорность, а потом, со временем, даже нечто вроде уважения. Не любви, нет. Но признания.

Во всяком случае, она перестала называть меня «наглой мещанкой», теперь я была для неё просто Настасьей. А вот Катеньку графиня так и не полюбила. Девочка так и осталась для неё чужим, слишком бойким и самостоятельным ребенком…

В один из дней в доме неожиданно запахло чужими духами, зашуршала старомодная парча, и повеяло аристократическим высокомерием. То пожаловали родственники мужа — дядя и тётка по отцовской линии, важные птицы преклонных лет, проездом из столицы.

Арсений встречал их с ледяной учтивостью, а я с внутренней настороженностью. Только один их вид говорил о том, что они делают нам великое одолжение, заехав в эту «глухую провинцию».

Графиня-мать, к моему удивлению, в присутствии важных гостей собралась, приосанилась и говорила мало, но весомо — сработала старая аристократическая закваска.

Всё шло натянуто, но чинно, пока после обеда Арсения не вызвали по какому-то срочному хозяйственному вопросу. Я же осталась в гостиной одна с гостями…

И тут тётка Арсения, худая особа со сморщенным лицом, смерила меня холодным взглядом и произнесла с ледяной улыбкой:

— Вы, конечно, большая молодец, что уцепились за эту семью. Для девицы вашего… положения, попасть в графские покои — головокружительный успех. Поздравляю.

От неожиданности я перестала дышать.

Вмиг всё внутри у меня закипело. Боль и возмущение сплелись в один тугой клубок.

Так и захотелось рявкнуть ей в надменное лицо всё, что я о ней думаю. Но перед глазами тотчас встало лицо Арсения, и его тихая просьба о терпении…

Скандал с его роднёй, прямо в стенах дома… нет. Я не могу обрушить на него ещё и эту проблему!

Поэтому я проглотила горький комок обиды и с высоко поднятой головой поспешила покинуть гостиную. И… столкнулась в дверях с Арсением.

Дело на заводе, видимо, оказалось пустяковым, и он вернулся гораздо раньше. Как раз вовремя, чтобы услышать каждое ядовитое слово своей почтенной тётушки. Услышать и застыть с лицом, которое постепенно превращалось из учтивой маски в грозовую тучу…

Глава 54

Я едва успела выскользнуть в коридор, когда Арсений, не сказав ни слова, шагнул мимо меня в гостиную.

Я сжала руки в кулаки, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Идти за ним? Нет, тысячу раз нет. Этот разговор не для моих ушей, это его кровь, его род. Мне там не место.

Но ноги будто вросли в паркет. Жгучее любопытство, смешанное с надеждой, приковало меня к полу. Я отступила в тень высокого шкафа, прислонилась к прохладному дереву и замерла.

И тут из гостиной донёсся его голос. Негромкий, но такой презрительно холодный, что у меня мурашки побежали по спине.

— Я полагал, что в ваши годы и при вашем положении вы усвоили хотя бы азы приличий. Видимо, я ошибался…

Тишина в ответ была красноречивее любых слов. Потом раздался невнятный, обиженный голос дяди. Но я разобрала лишь обрывки:

— …Ты позабыл о долге перед семьей… она с рабочих окраин и…

После чего снова послышался голос Арсения, уже набирающий силу:

— Её имя — графиня Настасья Туршинская, и она хозяйка этого дома. И тот, кто не уважает её под моей крышей, оскорбляет меня лично и плюёт на все мои понятия о чести!

У меня перехватило дыхание.

Он прямо так и сказал, графиня Настасья Туршинская! Значит, он считает меня полноправной хозяйкой в своем доме. То есть в нашем доме…

— Вы позволили себе оскорбить хозяйку этого дома, — продолжил Арсений, и в его тоне уже звенела сталь. — А потому ваше дальнейшее пребывание здесь я считаю невозможным. Карету вам подадут сию минуту.

Что поразительно, больше я не услышала возражений, лишь сдавленное бормотание и шуршание дорогих тканей. Поэтому я оттолкнулась от шкафа и почти побежала по коридору в сторону детской.

Мне нужно было уйти, исчезнуть, дать им уехать с тем ничтожным достоинством, которое у них еще осталось…

Едва я закрыла за собой дверь в комнату Васеньки, который мирно спал, как со двора до меня донёсся стук копыт, бренчание упряжи и тяжелый грохот колёс по мостовой. После чего всё стихло так же внезапно, как и началось.

Я стояла, прислушиваясь к тишине, когда дверь тихо открылась. Вошёл Арсений.

Вид у него был усталый, но глаза горели холодным, ещё не остывшим огнем.

Он медленно подошёл ко мне.

— Настасья… — начал он, и его голос, ещё недавно громыхающий на всю гостиную, теперь был тихим. — Прости меня. Прости за них. Ты не должна была слышать ничего подобного. Никогда.

Он взял мою руку. Просто взял, нежно, обхватив своими большими, теплыми ладонями. И этот простой жест, не церемонное пожатие, а именно так, как берут что-то хрупкое и драгоценное, вдруг обжог меня до слёз.

И только сейчас, в этой тишине детской, под его извиняющимся взглядом я с ошеломляющей ясностью поняла, как всё изменилось между нами.

В последнее время он только и делал, что искал повод ко мне прикоснуться. Он мог передать мне книгу, поправить съехавший с моего плеча платок, указать на что-то в окне и при этом дотронуться до моей руки…

Похоже, его тянуло ко мне с непреодолимой силой. Меня к нему тоже, да так, что по ночам у меня сердце ныло от этого невысказанного томления… Но мы оба ждали. Мы будто стояли, замерев у последней черты, и никто не решался сделать первый шаг… Словно опасались разрушить эту хрупкую связь, возникшую между нами.

— Не тебе передо мной извиняться, — выдохнула я наконец, не отнимая руки. — Спасибо, что… заступился.

— А разве могло быть иначе?!

Арсений лишь крепче сжал мои пальцы, и в его глазах промелькнуло что-то неуловимое — облегчение? Благодарность?

Он кивнул и тут же вышел, оставив меня наедине с бьющимся сердцем и сладким смятением…

Как ни странно, но после неудачного визита родственников графиня-мать стала относиться ко мне ещё мягче. В то время как я ждала от неё упреков, холодного молчания или хотя бы намёков на то, что Арсений, защищая меня, нанёс урон фамильным связям.

Но ничего подобного не случилось. Графиня не встала на мою защиту открыто… это было бы чудом, но она хотя бы промолчала. А в наших с ней новых отношениях её молчание значило очень много.

Я думаю, графиня и раньше недолюбливала своего деверя и его надменную супругу. Их высокомерие, даже по отношению к ней, должно быть задевало её гордость. И поступок сына, выгнавшего их, нашел в её душе отклик…